Но прежде чем кто-либо из них успел сделать его, Лариса почувствовала странное движение воздуха за спиной. Её плечи охватил внезапный холод, словно невидимая рука Салтычихи, шептавшая в её снах, вновь прикоснулась к ней. Тени прошлого приближались.
Глава 31. Призрак прошлого
Сквозь серые небеса пробивались редкие лучи зимнего солнца, озаряя туманом укрытые поля и деревья, словно размытые временем и холодом. На фоне этой однообразной картины мрака и запустения выделялось одинокое поместье, стоящее на возвышении, будто застывшее в вечности. Стены его были чёрные, как обугленные, с острыми остроконечными крышами, которые возвышались, подобно остриям кинжалов, готовым вонзиться в небо.
Лариса сидела в экипаже, погружённая в глубокие мысли. Дорога, что вела её назад к этому забытому месту, была окутана странным чувством неизбежности. Она ощущала холод не только на коже, но и в сердце — тот холод, что проникает в самую глубину души и вызывает странные и пугающие мысли. Её руки, сжимавшие край меховой накидки, дрожали, но не от холода, а от внутреннего напряжения. Она знала, что возвращение сюда — это последний шаг, путь к разгадке того, что давно терзало её мысли, сны и реальность.
Тень Салтычихи — её неумолимое присутствие, шепоты по ночам, пугающие видения — всё это больше не было лишь воображением или следствием её жестокой миссии. С каждым днём, с каждым шагом, что она делала в своей мести, её связь с проклятием становилась всё сильнее. Порой ей казалось, что она видела Салтычиху, отражённую в собственных глазах, в тех зеркалах, что висели в пустых комнатах её дома.
Лариса вскинула глаза, наблюдая, как величественные, но мрачные ворота старого поместья Салтыковых приближаются. Эти железные зубья, давно заржавевшие, были теми самыми, что когда-то запирали истинное зло, замкнутое за их стенами. Невольная дрожь прошла по её телу, когда экипаж остановился, и кучер спешился, чтобы открыть ворота.
Внутри поместья царила гнетущая тишина, прерываемая лишь завыванием ветра. Высокие дубовые двери со скрипом распахнулись перед ней, обнажая просторные залы, полные пыли и запустения. Лариса медленно ступила внутрь. Старая люстра, висевшая под потолком, была вся в паутине, а картины на стенах, изображавшие давно ушедших хозяев, будто сами следили за каждым её шагом. Чувство древнего зла, заключённого в этих стенах, было ощутимо, как тени, что дрожали на свету от огня, который горел в её душе.
— Здесь всё и началось… — прошептала Лариса, словно пытаясь уговорить себя в правильности своего поступка.
Она медленно прошла по длинному коридору, который вёл вглубь дома, туда, где находились личные покои Салтычихи. Каждый шаг отдавался эхом, словно прошлое этого места оживало с её каждым движением. Её сердце билось всё сильнее, как будто само проклятие пыталось выбраться из глубин поместья и вновь утвердить свою власть.
Видения вновь нахлынули на неё, и в одном мгновении Лариса оказалась словно перенесена в другой век. В комнатах, где когда-то хозяйничала Салтычиха, теперь мелькали фигуры женщин и детей, униженных и изувеченных. Их крики, которые эхом отдавались в её голове, словно разрывали ткань времени. Эти духи прошлого говорили с ней, требуя мести, как они некогда взывали к справедливости.
— Ты… одна из нас… — казалось, шептали голоса.
Лариса схватилась за голову, пытаясь отогнать эти наваждения, но они лишь становились сильнее. В комнате стало холоднее, и её дыхание теперь клубилось паром перед её лицом. Она опустилась на колени перед огромным зеркалом, висевшим на стене. Зеркало это, казалось, было свидетелем всех злодеяний, что совершались в этом доме. Оно отражало тени прошлого, заставляя её видеть образы, что прежде скрывались за занавесом времени.
— Кто ты? — выдохнула она, всматриваясь в своё отражение, которое странным образом казалось чуждым и пугающим.
Но в тот же миг её отражение изменилось. Она увидела не себя, а другую женщину — высокую, величественную, с жестокими глазами и безумной усмешкой. Лариса узнала её — это была Салтычиха. Её лицо, искажённое гневом и ненавистью, казалось, было более чем просто отражением. Оно приближалось, пока не заполнило всё пространство зеркала, а затем шёпот, прежде слабый, стал почти оглушительным.