Лариса подняла на него глаза. В её взгляде не было злобы, как прежде, только глубокая усталость, словно годы ненависти наконец-то начали отдавать свой долг её душе.
— Не знаю, — она проговорила с нехарактерной для себя слабостью. — Я думала, что когда уничтожу всех, кто связан с Салтычихой, мне станет легче. Но теперь я не уверена. Я вижу в этом лишь пустоту. И мне страшно.
Пётр смотрел на неё, его сердце сжалось от боли за неё, хотя ещё недавно он считал её врагом. Он понимал, что Лариса не просто жаждала крови ради удовлетворения собственной ярости — её месть была олицетворением глубинной раны, которая не заживала столетиями.
— Я думал, что ты просто ненавидишь меня и мою семью, — продолжил он, чуть сжав кулаки. — Но теперь я понимаю, что ты просто… потеряна. И в этой потере ты ищешь ответ.
Лариса усмехнулась, горько и тихо.
— Ты говоришь так, как будто понимаешь, что значит потерять всё. Ты вырос в семье, у которой было всё: богатство, власть, наследие. А я? — её голос дрогнул, но она продолжила. — Моей семье ничего не оставили. Только страх и смерть.
Пётр не ответил, но его молчание было громче слов. Он чувствовал себя связанным с этим прошлым, с тем, что было частью его жизни, но при этом оставалось далёким, как миф. И только теперь, столкнувшись лицом к лицу с Ларисой, он начал осознавать, что это не просто миф, а живая боль, пронзавшая поколения.
Тяжёлое молчание вдруг прервалось шёпотом. Тонким, почти неразличимым, но он был настолько странным, что заставил обоих вздрогнуть. Лариса встала, её сердце замерло в груди, когда она обернулась в сторону, откуда доносился звук. Глаза её расширились — перед ней словно из темноты начали проступать образы, расплывчатые, но ужасающие.
Видения. То, что они оба боялись больше всего.
Сначала Лариса увидела её — ту, кто долгие годы был для неё тенью ненависти. Дарья Николаевна Салтыкова, с холодным, немигающим взглядом, словно вглядывалась прямо в её душу, олицетворяя всё зло, которое она привнесла в этот мир. Лариса ощутила, как её ноги слабеют, а разум начинает погружаться в бездну. Казалось, что сама Салтычиха пришла за ней, чтобы отомстить за её попытку разрушить это наследие.
Затем за спиной Салтыковой начали появляться другие образы. Призраки её жертв. Погибшие крепостные, их лица обезображены страхом, болью, криком, который когда-то был подавлен навсегда. Они тянули руки к Ларисе, словно прося её о помощи, о справедливости, о том, чего не смогли достичь при жизни.
— Почему она была такой? — прошептала Лариса, её голос был почти неслышен. — Почему она так поступала? Почему она убивала?
Пётр, который тоже видел эти видения, подошёл ближе, его лицо было смертельно бледным.
— Я не знаю, — ответил он, пытаясь сдержать охватывающий его ужас. — Возможно, она не видела в них людей. Возможно, для неё это были просто... предметы. Игрушки в руках жестокой хозяйки.
Лариса прикрыла глаза, пытаясь избавиться от образов, что всё сильнее давили на её сознание. Но вместо этого, картины становились ярче. Она видела сцены, которые переживали её предки: как их унижали, как били и заставляли работать до изнеможения. Эти видения были настолько реальны, что ей казалось, она тоже испытывает эту боль.
— Она… — начала она снова, но её голос задрожал. — Она наслаждалась этим. Я чувствую это. В её жестокости было какое-то непостижимое удовольствие, будто боль других приносила ей радость.
Пётр отвернулся, не в силах смотреть на эти видения. Он осознавал, что не может изменить прошлого, но ощущение ответственности за все эти ужасы начинало поглощать его.
Глава 40. Разум ли?!
Ночь в заброшенном поместье, где стены хранили отголоски давно ушедших судеб, тянулась нескончаемым кошмаром. Темнота, казалось, жила своей собственной жизнью, сгущаясь, как туман, в углах комнат, в подступах лестниц, словно готовясь поглотить всё, что осмелится на неё взглянуть. Сквозь этот мрак, оба — Лариса и Пётр — пытались удержать связь с реальностью, но та, словно зыбучий песок, уходила у них из-под ног, уступая место видениям, пугающим своей явственностью.
Для Ларисы эти видения были не просто играми разума — они были слишком реальны. Она видела своих родных, их лица, покрытые тенью боли и страдания. Отец с измождённым телом, мать, чьи руки всегда были огрубевшими от тяжёлого труда, и младший брат, совсем ребёнок, но уже познавший тяжесть жизни под властью Салтычихи. Их глаза смотрели на неё, полные отчаяния, и в то же время — странного спокойствия.