— Прости, Лариса, — голос её матери был тих, но отчётлив. Он проникал прямо в её душу, вызывая дрожь. — Мы все давно уже там, где нет боли. Отпусти свою ненависть, она тебя губит...
Лариса задрожала. Её душа, закалённая годами мести и ненависти, не могла принять этого. Как можно простить? Как можно отпустить всё то, что Салтыкова Дарья Николаевна забрала у неё и её семьи?
— Нет! — её голос сорвался в крик, когда она попыталась отвернуться от призраков своих близких. — Я не могу... Я не могу простить! Вы не знаете, что я чувствую! Вы не видели, как она разрушала нас, как убивала вашу жизнь!
Но призраки не исчезали, они продолжали стоять перед ней, тихие, спокойные, словно предлагая ей что-то непостижимое. Их лица оставались недвижимыми, но взгляд, устремлённый на Ларису, был полон тоски и чего-то ещё... словно умоляющего её.
— Ты живёшь не для себя, — заговорил отец, его голос был глубже, чем у матери, полон древней печали. — Ты несёшь тяжесть нашей мести, но не понимаешь, что месть сжигает только тебя. Мы уже заплатили свою цену. Прекрати держать нас на этой земле.
Эти слова ударили её, как молот. Лариса пыталась понять, как возможно отпустить то, что столь долго определяло её существование? Она с детства знала, что её долг — наказать наследников Салтычихи. Это было её предназначением. Но теперь, когда она стояла на пороге исполнения своей судьбы, её сердце было полно смятения. Путь к мести оказался более извилистым, чем она могла себе представить, и вместо удовлетворения она чувствовала только холодную пустоту.
— Я... не могу, — прошептала она, обращаясь скорее к самой себе, чем к своим призрачным родителям. — Я не могу это сделать... Простить её... Простить их... Простить тебя, Пётр.
В это мгновение тишина вокруг неё стала настолько глубокой, что казалось, будто сама земля замерла в ожидании её решения. Видение её родных стало бледнее, их образы начали растворяться в темноте, но голос матери ещё раз прозвучал, едва слышимый:
— Ты освободишь нас только тогда, когда освободишь себя...
Тихий стон сорвался с губ Ларисы, её сердце сжималось в тисках боли. Её руки дрожали, а внутри неё бушевала борьба — между местью, которая стала её жизнью, и прощением, о котором она никогда не смела подумать.
***
Пётр, тем временем, стоял неподалёку, в пустой комнате, но его разум тоже находился далеко от реальности. Тяжёлое дыхание, рвущиеся мысли. Он видел Дарью Николаевну Салтыкову, как она стояла перед ним — не просто образ из прошлого, а живая тень, полный ужасного величия призрак. Её холодные, жёсткие глаза не отпускали его взгляда.
— Ты знаешь, что значит быть господином, — её голос был ледяным, и слова вонзались в его сознание, словно острые кинжалы. — Ты знаешь, что значит править. Всё, что ты имеешь, дано тебе кровью и потом. Это — твоя сила, твоё наследие.
Пётр почувствовал, как внутри него что-то рвётся. Он всегда жил с мыслью, что его долг — продолжать род. Но теперь, когда перед ним стояла та, кто начала этот кровавый путь, он осознавал, что его судьба предопределена. Множество поколений до него приносили жертвы ради власти и богатства, не задумываясь о том, какой ценой это достаётся. Но сейчас это знание оказалось непереносимо.
— Почему... — начал он, его голос дрожал. — Почему ты творила столько зла? Почему ты была так жестока?
Салтыкова усмехнулась, её лицо исказилось в жестокой улыбке.
— Ты спрашиваешь меня, зачем я делала то, что ты должен делать сам? Ты ведь наследник. Неужели ты не понимаешь, что власть — это не милость? Власть берут с силой. И удерживают с кровью.
Эти слова обожгли Петра. Он начал осознавать, что эта женщина — его собственная тень. Если он не остановит этот круговорот, то сам станет таким же, как она. Видения мучений, крики, лица погибших крепостных — всё это просачивалось в его сознание, разрушая его уверенность.
— Я не хочу быть как ты, — сказал он, его голос был полон решимости. — Я не буду повторять твои ошибки.
Салтыкова лишь тихо засмеялась, её тень начала растворяться в темноте.