Пётр продолжал:
— Я понимаю, что мои слова могут вызвать неодобрение, и многие из вас, возможно, не поймут меня. Но я не могу жить, зная, что кровь на руках моих предков осталась безнаказанной. Мы обязаны признать, что те, кого наша семья обрекла на страдания, были живыми людьми, и их судьбы были разрушены нашей жестокостью.
— Вы сошли с ума! — голос с задних рядов прорезал воздух, как удар молнии. — Ваш род был гордостью Империи, вы позорите его! Не смейте так низко опускать свою фамилию!
Пётр остался невозмутимым, хотя сердце его сжалось от гнева и боли. Он знал, что столкнётся с подобными реакциями, но был готов к этому.
— Род Салтыковых был гордостью Империи, — повторил он, — но какой ценой? За величием скрываются тени тех, кто страдал. Если мы продолжим скрывать правду, наше величие будет фальшивым, построенным на костях и страданиях.
Шёпоты вновь захватили зал. Многие выражали негодование, их лица исказились от возмущения. Некоторые, напротив, сидели в тишине, внимательно слушая. Лариса, стоявшая рядом с Петром, молча наблюдала за происходящим. Она чувствовала, как волнение и тревога внутри неё нарастают, но она была горда за его поступок, за то, что он решился на этот шаг.
Один из представителей старого дворянского рода встал и посмотрел прямо на Петра:
— Что вы хотите этим добиться, господин Салтыков? Падения славного имени вашего рода? Превратить себя в изгоя среди дворянства? Подумайте о своих предках! Мы все наследуем тяжёлую судьбу, но это не повод унижать себя перед всеми.
Пётр выдержал его взгляд и ответил, полным достоинства голосом:
— Я не унижаю себя, господин Рожнов. Я восстанавливаю справедливость. Как мы можем называть себя благородными, если игнорируем те чудовищные деяния, которые оставили тёмный след на наших семьях? Моя честь теперь заключается в том, чтобы признать вину и помочь тем, кто пострадал от неё. Это мой долг, как человека и потомка.
Слова Петра прозвучали как гром среди ясного неба. Он ясно осознавал, что его позиция может превратить его в изгоя среди своего класса, но в его душе росла уверенность, что он поступает правильно. Принятие вины было тем шагом, который должен был положить конец цепочке насилия и страданий.
— Многие из вас, — продолжил он, — возможно, видят в моих действиях слабость. Но я считаю, что это сила — признать ошибки прошлого и исправить их. Моё стремление не в том, чтобы опорочить фамилию, а в том, чтобы освободить её от тени, которая уже веками висит над нами.
Лариса, слушая его, ощущала нарастающий в ней конфликт. Она понимала, что его слова верны, но её собственная ненависть, накопленная годами, не могла так просто рассеяться. Ей казалось, что тень Салтычихи всё ещё жила где-то рядом, шептала ей на ухо, что месть — это единственный способ обрести покой. Но в глубине души Лариса начинала осознавать, что Петру удалось начать путь, который мог бы привести к настоящему освобождению.
Некоторые из дворян начали покидать зал, выражая своё презрение и негодование. Шёпоты и недовольные реплики сопровождали их уход. Но были и те, кто остался, кто видел в словах Петра нечто большее, чем просто публичное унижение рода. Молодые представители дворянства, те, кто ещё не закоснел в традициях и предрассудках, слушали его с вниманием и почтением. Некоторые даже начали аплодировать, тихо, неуверенно, но этот жест говорил о многом.
— Я не прошу вас поддержать меня, — подытожил Пётр, его голос вновь стал спокойным и размеренным. — Я лишь хочу, чтобы вы задумались о том, что значит настоящая честь. Если мы не можем признать свои ошибки и исправить их, то никакие титулы и богатства не сделают нас по-настоящему благородными.
Лариса смотрела на него с особой грустью и гордостью. Он изменил ход своей судьбы, он взял на себя ту ответственность, которую никто из его предков не хотел принимать. Она поняла, что её месть уже не имеет смысла. Пётр, несмотря на сопротивление общества, шёл к искуплению не только своего рода, но и своего внутреннего мира.
Когда они покинули зал, Пётр чувствовал, как тяжесть с его плеч стала чуть легче. Ему предстояло ещё много сделать, и впереди ждали новые преграды, но он знал одно: он был на верном пути.