– Так будет лучше для всех, Гиб Аянфаль. Примите молчание. Тэти, проводите Гиб Аянфаля наверх более безопасным путём, чтобы ему не пришлось вновь перебираться через канал.
Тэти кивнула и подошла к строителю, собираясь ему что-то сказать. Но Гиб Аянфаль отскочил от неё и сам бросился прочь туда, где зияло чёрное жерло канала.
Гиб Аянфаль был потрясён. Уверенность в будущем и настоящем, которая есть у каждого асайя, пошатнулась, и он впервые ощутил хрупкость мира, согретого лучами Онсарры, к которому он так привык. Почему аба Альтас никогда не говорил ему о таких вещах? Голос и волны оберегают общий покой – пусть. Но аба Альтас должен был быть с ним искренен. Он считал его неготовым к этому? Прозрение зародило в душе горькую обиду, которая жгла его как раскалённая пыль. И что теперь делать? Непременно рассказать всё Хибе, когда они встретятся невзирая на слова белой матери. И, если они не успеют застать Бэли здесь, то он хотя бы передаст прощальное слово…. В памяти вновь ярко предстал страдающий от чёрной болезни ребёнок, и веки Гиб Аянфаля обожгли горькие слёзы жалости. Торопясь к другу, он стремительно пронёсся по хрупкому мостику над страшной бездной, даже не заметив жгучего пыльного ветра, взлетел вверх по коридору, проскочив сквозь барьер и выбежав в залу с купальнями. Только тут он остановился, вдруг почувствовав себя плохо.
Пыль в теле замерла, и оно так ослабло, что Гиб Аянфаль был вынужден опуститься на пол рядом с одной из купелей. Жгучие и гневные мысли, терзавшие его, сплелись в неясное месиво, становящееся всё более нечётким. Образы, слова, которые он слышал и произносил совсем недавно точно разбегались в стороны едва он пытался к ним мысленно обратиться.
Это продолжалось, как показалось ему, довольно долго. Но вот слабость отступила вместе с тем, как пыль разогналась до своей обычной скорости. Гиб Аянфаль поднялся с пола и медленно, точно опасаясь совершить лишнее движение, побрёл наверх. Он вспомнил, как искал Хибу возле Красной башни, наблюдая её разрушение под покровом консула Сэле. Затем он вернулся к себе и, желая большей правды, направился в низ, чтобы навестить недужного. После этого момента воспоминания становились какими-то нечёткими. Гиб Аянфаль чувствовал, что вся информация есть в памяти его пыли, но она упорно не желает принимать внятные образы и слова, как будто становясь недоступной для него самого. Гиб Аянфаль помнил только тревогу и пронзительную душевную боль от собственного бессилия.
Ноги сами привели его в садик Гиеджи, и он направился за деревья, где смолкало звучание волн. Сегодня ему больше не хотелось их слышать – он жаждал остаться наедине с собой. Щёки его жгли пылевые слёзы, сами собой выступившие ещё внизу. Но как только он опустился на траву, его одиночество прервало чьё-то приближающееся присутствие. Гиб Аянфаль поспешно утёр слезы и, поднявшись на ноги, обернулся. Из-за деревьев на поляну неслышно выступил Ае. Его волновые крылья излучали мягкое голубое свечение, разогнавшее окутавшую сад темноту. Лицо старшего родича величественно спокойно, проницательный взгляд прикован к Гиб Аянфалю. Он подошёл к строителю и остановился, ни слова не говоря. Гиб Аянфаль почувствовал, что тем самым Ае предоставляет ему право самому сказать то, что он считает нужным.
– Я был возле Красной башни, – прямо заявил он, и замолк, вдруг почувствовав, что просто не может продолжать. Бурлившие внутри слова и эмоции упорно не желали складываться в слова, а спокойствие Ае вдруг показалось ему каким-то кощунственно неправильным на фоне неведомого горя, которое он перенёс.
– Да, – коротко ответил старший родич, – и вижу, на пользу тебе это не пошло.
– Значит лучше было бы ничего не знать? – гневно ответил Гиб Аянфаль, ощущая, что зародившийся протест взрастает в нём с новой силой, – недаром же над городом сейчас беснуется пылевая туча, но никто ничего не видит! Ты-то наверняка знаешь?
– Знаю, – не стал отрицать Ае, точно не заметив его колкости, – и хорошо, что никто кроме патрициев этого не видит. Чёрные стражи и техники волн прекрасно справляются со своим трудом. Так к чему заполнять волны тревогой, которая ни приведёт ни к чему хорошему, кроме пустой паники? Я догадываюсь, Янфо, чем ты сейчас так возмущён. Но сердиться тут нечего – глобальные эмоции, питающие общие мыслетоки, всегда строго контролировались, так как попавшая в них дурная информация способна принести множество бед. Для сохранения постоянства, информация о бедствиях в них не допускается, пока есть те, кто успешно справляется с ситуацией. Зачем бередить дурными вестями асайев, которые ничем не смогут помочь? Или которые и вовсе не хотят знать о чём-либо за пределами своей общины? Только если угроза выходит из-под контроля, то о ней должны узнать все, каждый в меру своей готовности.