Увидит ли он своих родичей, если действительно вернётся? Вдруг Гиеджи к тому времени примет волю Гаэ, о которой говорил Ае, и обратится в Девятую Гейст, заняв место Сагиты? Гиб Аянфаль постарался представить, какой консул из неё выйдет. Наверняка, она будет такой же высокой и статной как мать. Но у неё останутся золотистые волосы и ясные глаза, не скрытые под чёрной кибахой. Может быть, она будет более милостивой к простым асайям и не заставит их идти по своим следам, если они обратятся к ней. А для Гиб Аянфаля она, как и прежде, будет сестрой. Воспреемники Сэле теряют родственные связи при обращении, но про дочерей Гейст никто такого не говорил.
Думал он и об Эньши, надеясь, что после случившегося они с Гиеджи наконец-то примирятся с ним. Тем более, что Эньши – хранитель памяти, часть его, оставшаяся на Анисане. Гиб Аянфаль впервые осознал, насколько глубоко доверился в тот вечер, и насколько близок ему этот асай, раз тонкие волны сами связали их в тот же миг. Что же будет с Эньши, когда он вырастет и осознает тот груз, который некогда согласился нести? Гиб Аянфаль более не мог думать о нём, как о ребёнке, видя его уже юным асайем, жнецом с огненно-рыжими волосами и довольно-таки хитрой улыбкой. Наверное, на Пятой твердыне времени прошло уже в несколько раз больше, и потому он не может думать иначе, всё ещё чувствуя с Онсаррой некую связь.
Шествуя дальше по лицам асайев, он дошёл и до единственных архитекторов, с которыми ему выдалось потрудиться кроме абы Альтаса. Они вряд ли изменились так же, как Гиеджи и Эньши. Хинуэй парит в небесах, а Эйдэ спит в недрах твердыни, изредка поднимаясь наверх, дабы наблюдать за уже другими строителями так же, как он некогда наблюдал за Гиб Аянфалем. Обещанная мастером Караганом смута не сможет переменить их. Да и пришла ли она? Или же мастер лишь излишне омрачал действительность, чтобы склонить патрициев к своему мнению? Гиб Аянфалю не хотелось верить ему. Но интуиция подсказывала, что кое в чём мастер стражей мог быть прав. Смута начнётся, но час её неведом никому.
Думал он и о Хибе, впервые не чувствуя от этих воспоминаний почти никакой боли. Видел бы Хицаби Багровый Ветер, оставаясь ещё таким, как до исправления, куда залетел его несмышлёный товарищ. Строитель не сомневался, что он отпустил бы тут какой-нибудь насмешливый комментарий, даже понимая, как никто, тяжесть случившегося. Если бы Хиба не забыл его, пройдя через исправление, то наверняка пришёл бы на прощание вместе с Зоэ и Эньши. А вместе с Хибой пришёл бы и Бэли, не обезображенный болезнью. Впрочем, это дитя наверняка уже отпустили из Низа, и теперь он живёт в одной из обителей недр и совершенно ничего не помнит о своём происхождении и истинном родителе. Бэли сейчас единственный счастливый, освобождённый забвением от прошлого. Хибу же матери Линанна и Саника уже должны были отпустить из Белого Оплота Рутты, и теперь он наверняка уже трудится под лучами Онсарры, избрав себе новую рабочую точку. Либо же, как подсказывала Гиб Аянфалю интуиция, готовится к тому, чтобы вновь принять служение Салангуру.
Спустя некоторое время Гиб Аянфаля начал донимать голод. Прежде строитель никогда не чувствовал его настолько жёстко. Лёгкий дискомфорт и напоминания Голоса – сущие пустяки по сравнению с истощением, которое теперь буквально грызло его изнутри. Обычно любая пища, пасока или амброзия подпитывали пурное тело. Пыль частично преобразовывала её в энергию, частично в саму пуру, которую разносила по каналам, поддерживая тело в целости. Теперь юному асайю оставалось довольствоваться только той энергией, которую приносили волны, но вещественно поддерживать тело было нечем, и потому оно отчаянно требовало пропитания. Гиб Аянфалю оставалось лишь мысленно бороться с голодом. Он пытался отвлекаться на воспоминания, но это мало помогало: мирное течение жизни на твердыне либо скатывалось к одним трапезам абы Альтаса, либо просто прерывалось мыслями о нужде, и Гиб Аянфаль ничего не мог с этим поделать. Жалея, что он не техник волн, юный асай погружался в дикие волны, терпя их лютый нрав и радуясь, что хоть в чём-то они могут помочь ему. Однако по прошествии сотен дней, проведённых в непрерывной борьбе с голодом, Гиб Аянфаль ощутил, что постепенно слабеет и остывает. Вынырнув однажды, он застыл в неподвижности, будучи не в силах двинуть ни ногой, ни рукой. Лишённое собственной энергии и едва подогреваемое пылью пурное тело просто замёрзло. Он принялся усиленно гонять пыль, не жалея себя и вскоре подвижность более-менее вернулась. Но отныне Гиб Аянфаль опасался нырять в волны надолго, боясь замёрзнуть окончательно. Потому вскоре кроме голода его начала одолевать и тяжёлая усталость. Он никогда не засыпал глубоко, сберегая сознание от волн, но делать это с каждым разом становилось всё сложнее. Перегруженное информацией внутреннее поле гудело, требуя отдыха. Мысли путались, преследуемые видениями и физическими муками, и потому однажды он уснул против воли, совсем перестав контролировать себя.