А он стоит по локти в крови и жире, режет мясо для тех, кто может позволить себе жить той, настоящей жизнью. И единственная его тайна — способность, за которую его сожгут на костре быстрее, чем он успеет сказать «матушка!».
Нокс, который весь день просидел в углу подвала, наблюдая за работой хозяина, вдруг поднял голову и посмотрел прямо на Лео. В янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Или Лео это только показалось.
— Эй, не спи! — рявкнул Вильгельм. — Рёбра отделяй аккуратнее, не порть мясо!
Лео встряхнулся и вернулся к работе. День был в самом разгаре, а впереди ещё ждал вечерний наплыв посетителей, когда сплетни польются рекой вместе с элем, и он снова будет стоять за стойкой, слушая о чужих жизнях и мечтая о своей — той, которой у него никогда не будет.
Глава 5
Глава 5
Дни сменялись днями, сменяя друг друга в нескончаемом потоке, с утра до поздней ночи Лео был в трактире, руки быстро научились двигаться так же ловко, как у любого взрослого работника. Никто не давал ему никаких поблажек и в начале ему было очень тяжело. Тяжело вставать ни свет ни заря, потому что к тому моменту как постояльцы продерут глаза нужно не только на ногах быть, но и печь растопить, котелок мясной каши или похлебки сварить, за свежим хлебом сбегать, помочь Маришке в зале, выкинуть мусор и воды натаскать на день. И это только с утра! Первое время он уже к обеду еле ноги таскал, а уж вечером и вовсе из сил выбивался. Все, на что его хватало, когда он приходил домой — упасть в свою кровать и мгновенно забыться глубоким сном без сновидений. Для него самого это ощущалось так, как будто придя домой он ложится в кровать, закрывает глаза, прижимает к себе кота Нокса и… тут же открывает глаза, потому что его будит матушка, ведь часы на ратуше уже пять пробили.
Всё было как по кругу: ещё до рассвета заползти на кухню, выгребать золу, складывать поленья, раздувать огонь, бегом в пекарню, бегом за водой, бегом везде. Запах жира, дыма и тяжелый пропитой дух таверны впитывался в одежду и кожу. Каждый день с утра до вечера суета, беготня, крики гостей, тяжёлая рука Вильгельма на плече: «Пошевеливайся, парень, не время рассиживать!» И где-то всегда рядом крался Нокс — его янтарные глаза блестели то из-под скамейки в кухонном углу, то откуда-то с верхних полок или вовсе заглядывали из окна.
Дни сменялись днями, и никто не давал ему никаких поблажек, но почему-то ему становилось легче. По чуть-чуть… так, например он заметил, что стал легче вставать и теперь уже просыпался заранее, еще до того, как часы на ратуше пробьют пять и легкая рука матери тронет его за плечо «просыпайся сынок, уже время». Между утренним штурмом кухни на завтрак и ужином он успевал не только крутиться как белка в колесе, но и перекинуться несколькими словами с наемниками, которые уже привыкли к нему, поболтать с Маришкой, даже поиграть в шахматы со старым ворчуном Гракхом, который обычно сидел в углу за шахматной доской, нянча свою пинту эля. Кот Нокс вписался в атмосферу «Трех Башен» как родной, видимо искренне считая это заведение частью своих владений и если сперва трактирщик Клаус ворчал, увидев его что «блохастым на кухне не место», то после того, как Нокс предъявил ему здоровенную крысу, которую он задушил в кладовой, все вопросы к четвероногому отпали. Крысы и мыши действительно досаждали кладовой трактира, несмотря на все старания владельца, так что посильная помощь Нокса была очень кстати. Клаус даже распорядился поставить кота «на довольствие», то бишь наливать ему немного молока в старую миску из обожжённой глины с синей полоской и отбитым краешком.
Маришка та и вовсе души в Ноксе не чаяла и тайком от Клауса подкармливала его «бедняга, совсем худенький, одни глаза остались» — то кусочек мяса ему положит, то рыбки хвостик, так что можно было сказать, что кот устроился в таверне получше чем сам Лео. И кстати уж что-что, а худым Нокс вовсе не был. Разве что, если с самой Маришкой сравнивать.
В «Трёх Башнях» теперь задерживалось всё больше наёмников: в зале было тесно от оружия, пыльных плащей, звона монет и тяжёлых голосов. Среди них выделялся один — коренастый, со шрамом на щеке, плешивый, с густыми нависшими бровями, по прозвищу Бринк Кожан. Он щурился на Лео с самого начала; то плечом как бы невзначай толкнет, то подножку подставит, когда он с полным подносом на кухню возвращается от столов, то зацепится словом, то бросит поддельно-шуточное:
— Ну что, магикус-повар, наколдуешь мне кружку эля потемнее?
А иногда прохаживался и по девушкам: особенно — по Маришке. Мог пройти мимо, бросить: