Мать подняла глаза к потолку. Задумалась
— Наверное пятнадцать серебряных. Пятнадцать-двадцать. — сказала она после короткого раздумья: — на дрова, на ткани для заказов.
Не посчитала ни еду, ни одежду, подумал Лео, склонившись наш миской с кашей. Каша была водянистая, мама явно экономила на крупе.
Отец спустился, когда Лео собирался уходить. Он шёл медленно, придерживаясь левой рукой за перила — правой руки не было, пустой рукав был заткнут за пояс. Ступени скрипели под его весом — он всё ещё был грузным, но не сильным. Мышцы обвисли, плечи сгорбились. Лицо серое, небритое, осунувшееся.
— Лео, — отец кивнул, опускаясь на скамью. Движение тяжёлое, осторожное, будто он боялся потерять равновесие. — Рано встал.
— Дела, — коротко ответил Лео: — как твой протез? Привыкаешь?
— Толку от него. — помрачнел отец: — никчемная деревяшка.
— Все же лучше, чем ничего. — Лео попытался приободрить отца, но тот только щекой дернул раздраженно. Плотник на верфи, всю жизнь с топором — он был мастером… но конечно же всегда работал правой рукой, той самой которой у него больше нет. Раньше он шутил что и однорукий плотник сможет на жизнь заработать… но у него не было как раз правой, рабочей руки. И сейчас он вынужден был обучаться своему же ремеслу с нуля — левая рука не слушалась, очевидные и простые движения не давались. Все равно как попробовать писать левой рукой — вроде пустяк, но не получается. Сколько времени уйдет чтобы научится красиво писать другой рукой? Столько же сколько учился писать основной в детстве. И сейчас отец был в положении начинающего подмастерья, да еще и с одной рукой.
— Ладно, — буркнул отец: — что там поесть?
— Сейчас. — засуетилась мать: — погоди…
На кухню ворвалась Мильна, маленький ураган в ночной рубашке — растрёпанная, босая, с расплетенными волосами. Щёки розовые от сна, глаза сонные, но уже любопытные.
— Лео! — она тут же повисла на его руке. — Ты куда?
— На рынок. Потом по делам.
— Возьми меня!
— Нет.
— Лео! — она надула губы, и Лео почти улыбнулся — Мильна все ещё умела дуться по-детски, непосредственно и живо, она не теряла энергии и веселья даже в дни осады: — Я хочу пирожков! С яблоками! Ты же купишь?
— Если останутся деньги.
— Лео, ну пожалуйста! — она потянула его за рукав. — Мы уже сто лет пирожков не ели!
Это была правда. Последний раз они покупали пирожки… до осады. Месяца три назад.
Лео вздохнул.
— Хорошо. Но только если ты пообещаешь помочь маме сегодня.
Мильна скривилась.
— Шить? Фууу, это так скучно!
— Мильна, — мать строго посмотрела на неё.
— Ладно, ладно, буду помогать, — Мильна закатила глаза, но тут же просияла. — А пирожков хочу два!
— Посмотрим, — Лео высвободил руку, потрепал её по голове.
Мильна побежала к матери, заглянула в миску с кашей.
— А что это? — она наморщила нос. — Такая жидкая…
— Ешь, — коротко сказала мать.
Мильна неуверенно взяла ложку, зачерпнула. Попробовала. Поморщилась, но промолчала.
Лео отвернулся, чтобы не видеть её лица.
Он накинул плащ — свой старый, ещё студенческий, потёртый на локтях, с рваным краем, который мать обещала зашить, но всё не доходили руки. Подпоясался — кошель с монетами тяжело оттягивал пояс. Восемь серебряных. Надо растянуть их надолго.
— Я вернусь к обеду, — сказал он, открывая дверь.
Холодный воздух ворвался в дом, и пламя в очаге дрогнуло.
— Лео, — окликнула мать.
Он обернулся.
Она смотрела на него с порога кухни — маленькая, сутулая, в старом платье, которое когда-то было синим, а теперь выцвело до блеклого серого. Руки, красные от работы, сжимали край фартука.
— Береги себя, — сказала она тихо.
Лео кивнул.
— Всегда, мам.
Он вышел, притворив за собой дверь. Постоял на пороге, глядя на серое небо. Потом вздохнул и вернулся.
— Ма! — позвал он с порога: — меня к себе магистр Элеонора Шварц пригласила. Обещала, что оплатит учебу в Академии.
— Что⁈ Но… это же прекрасные новости, сынок! — всплеснула руками матушка, ее лицо будто осветилось изнутри: — это же такие прекрасные новости! Что же… как же… ты спроси у нее ее мерки, я ей капор сошью! Или… юбку с оборками! Богатые такое любят, оборок побольше и кружев! Ты спроси, что ей нравится… радость-то какая! — она прижала руки к груди: — сыночка!