К вечеру четвёртого дня они добрались до городских ворот.
Вардоса. Город-крепость. Ворота востока.
Тави стояла перед каменными стенами, как будто увидела их в первый раз. Раньше она не придавала значения, ну стены и стены. Высокие. Прочные. Но не более. Обычный камень. Теперь же она видела зачем люди построили такие стены и башни. Прочные и высокие. Это была защита, граница между жизнью и смертью.
Перед воротами стояла очередь. Длинная, медленная, полная таких же беженцев.
Отец взял её за руку.
— Держись рядом, — сказал он. — Не отходи.
Они встали в очередь. Ждали. Час. Два. Солнце садилось, воздух холодел. Тави дрожала — не от холода, а от напряжения.
Наконец их очередь подошла. Стражник у ворот — грузный мужчина с усами и потрёпанным плащом — окинул их равнодушным взглядом.
— Откуда?
— Деревня Малин, — ответил отец. — Мельник.
— Документы?
Отец протянул бумагу — какую-то старую грамоту, подтверждающую его право на мельницу. Стражник даже не посмотрел.
— Пошлина, — сказал он. — Пять серебряных. За двоих.
Отец достал кошелёк, отсчитал монеты. Стражник забрал их, сунул в карман.
— Проходите.
Они шагнули вперёд — но тут стражник поднял руку.
— Стойте.
Отец замер.
— Что-то не так? — тихо спросил он.
Стражник прищурился, глядя на медные кольца на запястьях Тави.
— Шкены, значит?
Отец не ответил.
— Для шкенов, — медленно сказал стражник, — пошлина больше. Десять серебряных.
— Но вы же сказали…
— Я сказал — для людей пять. Для шкенов — десять.
Тави сжала кулаки. Отец молчал. Потом медленно достал ещё пять монет и протянул стражнику.
Тот усмехнулся, забрал деньги.
— Проходите, — сказал он. — И не высовывайтесь. Город не любит таких, как вы.
Они прошли.
Тави шла, стиснув зубы, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее, злое. Но она молчала. Потому что отец молчал. Потому что они — чужие.
В первую же ночь кто-то украл у них кошелёк. Тави не видела, кто именно. Отец заснул, прислонившись к стене какого-то склада, где их пустили переночевать вместе с другими беженцами. Она сидела рядом, прижавшись к его плечу, и тоже задремала. А когда проснулась на рассвете — кошелька не было. Отец обыскал все карманы, заглянул под мешок, под одеяло. Ничего.
— Украли, — сказал он тихо, глядя в пустые ладони. — Всё украли.
Тави смотрела на его лицо — серое, осунувшееся — и не могла вымолвить ни слова. Несколько золотых. Пара десятков серебряных монет. Всё, что у них было. Всё, что осталось от прежней жизни.
Украли за одну ночь.
— Может быть… может быть, мы найдём работу? — тихо предложила она. — Ты же мельник. Ты умеешь…
— Мельников здесь хватает, — оборвал отец. — А шкенов никто не наймёт.
Он встал, подхватил мешок, кивнул ей:
— Идём. Поищем угол потеплее.
Они искали весь день. Обошли десятки дворов, постучались в дюжину дверей. Везде — одно и то же: «Мест нет». Или «Платите наперёд». Или просто захлопнутая дверь перед носом.
К вечеру Тави поняла: тёплого угла у них не будет.
Они устроились под навесом старого амбара у городских стен. Рядом ютились другие беженцы — женщина с тремя детьми, старик, пара молодых парней. Все молчали. Все смотрели в никуда.
Отец расстелил одеяло, сел, прислонившись спиной к стене. Лицо его было бледным, губы — синеватыми. Тави заметила, как он кашлянул, прикрыв рот ладонью, и отвернулся, будто стыдясь.
— Папа, — тихо позвала она. — Ты простыл?
— Ничего, — буркнул он. — Пройдёт.
Но она видела: не пройдёт.
На следующий день отец пытался искать работу. Обошёл несколько лавок, пару мастерских. Везде — отказ. К вечеру вернулся, еле держась на ногах. Кашель стал сильнее.
Тави продала одно из своих серебряных колец, купила у уличного торговца краюху хлеба и кружку горячего бульона. Отдала половину отцу.
— Ешь, — сказала она.
Он отломил кусок хлеба, откусил, но почти сразу закашлялся. Хлеб выпал из рук.
— Папа!
— Ничего, — прохрипел он, вытирая губы. — Просто горло болит.
Тави подняла хлеб, стряхнула пыль, сунула ему обратно в руки. Он не стал есть. Просто держал краюху, глядя в пустоту.
Той ночью он бредил. Шептал что-то на ашкенском языке. Тави не понимала слов, но слышала интонацию — молитву. Она прижалась к нему, укрыла его одеялом, как могла. Но холод пробирался сквозь ткань, сквозь доски навеса, сквозь всё.
Деньги кончились на третий день.
Тави пошла искать работу. Обошла лавки, мастерские, постоялые дворы. Везде — одно и то же: «Не нужна». Или «Шкенов не берём».