— Ты — Бернхард Штилл? — спросил пожилой.
— Я, — ответил отец. — Что случилось?
Стражник развернул свиток. Пробежал глазами.
— Сбор налога. Список должников. — Он поднял глаза. — Ты задолжал три серебряка за ремонт городских стен.
Отец нахмурился:
— Я уже заплатил. В прошлом месяце. Сам ходил в канцелярию.
— По нашим записям — не заплатил.
— Заплатил! — Отец шагнул вперёд. Голос повысился. — У меня расписка есть! Вот, подожди, сейчас покажу!
Он развернулся, пошёл к сундуку в углу. Опустился на колени (неловко, одной рукой держась за край), откинул крышку. Начал рыться.
Стражники стояли на пороге. Молодой зевнул. Пожилой смотрел в комнату — равнодушно, но внимательно. Взгляд скользнул по Лео. Задержался на секунду.
Лео стоял не шевелясь. Руки за спиной, правая ладонь уперлась в навершие кинжала. Сердце билось так громко, что, казалось, слышно на всю комнату.
Не за мной. Пожалуйста, не за мной.
Мать сидела на лавке, прижав Мильну к себе. Девочка притихла, смотрела на стражников испуганно. Отец вернулся. Протянул бумагу. Пожилой стражник взял. Развернул. Прищурился. Прочитал.
Хмыкнул.
— Ладно. Записано. Заплачено. — Он свернул бумагу. Протянул обратно. — Извини, ошибка в реестре. Бывает.
Отец выдохнул. Взял расписку. Сунул за пояс.
— Бывает, — повторил он сухо.
Пожилой стражник кивнул. Развернулся. Молодой последовал за ним. Они пошли прочь — медленно, вразвалку. Сапоги стучали по мостовой.
Отец захлопнул дверь. Задвинул засов. Прислонился спиной к двери. Закрыл глаза.
— Святые, — выдохнул он. — Думал…
Он не договорил. Но Лео понял. Думал — пришли за нами. Но они пришли не за ними, это всего лишь недоимки по налогам. Так что — не за ними. Пока.
Максимилиан лежал на спине и смотрел в потолок. Деревянные балки, закопчённые от годов — сколько их было, никто не знал. Трещина в штукатурке шла от угла к центру, похожая на молнию. Паутина в углу колыхалась от сквозняка.
Рядом сопела Лиза.
Она лежала на боку, прижавшись к нему всем телом — тёплая, мягкая, доверчивая. Рука её покоилась на его груди, пальцы слегка сжимали ткань рубашки. Дышала ровно, глубоко. Пахло от неё дешёвым мылом — тем, что продают на рынке, с запахом лаванды, но не настоящей, а какой-то приторной подделки. И ещё духами — цветочными, слишком сладкими. Из тех, что девушки её круга покупают у разносчиков, думая, что будут пахнуть как знатные дамы.
Не пахнут.
В комнате было душно. Окно выходило во внутренний двор «Трёх Башен», и оттуда не доносилось ничего, кроме запаха помоев и конского навоза из стойл. Светильник на столе у стены коптил — фитиль был обрезан криво, и масло текло по краю, оставляя жирные подтёки. Свет падал на стену неровными тенями: кувшин, миска, его камзол, брошенный на стул. Её платье — синее, с вышивкой по вороту — висело на спинке стула аккуратно сложенное. Она его разгладила перед тем как повесить. Даже в спешке.
Максимилиан вздохнул. Ему уже было скучно.
Не то чтобы она была плоха. Нет. Лиза была хороша — молодая, с круглым лицом и ямочками на щеках, светлые волосы до плеч, большие глаза, полные губы. Смеялась звонко. Краснела легко. Верила всему, что он говорил. Это было приятно — поначалу.
Но потом…
Потом она начала говорить.
— … а Марта, ты её помнишь? Я тебе про неё рассказывала, — щебетала Лиза, не открывая глаз, прижимаясь к нему ещё теснее. — Так вот она вчера пришла вся в слезах, говорит, что мастер опять на неё наорал. Из-за шва, представляешь? Шов-то был ровный, я сама видела, но он всё равно недоволен. Говорит, что она криво иглу держит. А она уже три года у него работает! Три года, Макс, а он до сих пор к ней придирается…
Он промычал что-то нечленораздельное.
— … и я ей говорю — брось ты его, найди другого мастера. Или вообще сама открой лавку. У неё руки золотые, правда! Она такие узоры вышивает — загляденье. Вот бы мне так уметь. Я вот только простые стежки умею, а она — птиц, цветы, даже лица может. Один раз вышила портрет дочки купца, так ей ещё и на чай дали! Купец этот, папа, он монеты положил и ушёл. Молча. Марта говорит — жутковатый, но не хамит… так ведь дочка его сама и убилась — незадолго до осады, утопилась на сходнях, где бабы белье стирали, говорят какой-то знатный ее обрюхатил, вот она и утопилась. Бедняжка, да? Не дай Архангел в такой ситуации оказаться… а говорят ее могилу еще потом разграбили.
Максимилиан открыл глаза. Уставился в потолок.
Дитрих заказывал рубашку. Значит, у него деньги есть.