Лезвие вошло в плоть с мягким, влажным звуком. Северин дёрнулся, его глаза расширились, рот открылся в беззвучном крике. Лео провернул нож и выдернул его, отступая назад. Кровь хлынула на пол, на аккуратно разложенные бумаги, на шахматную доску.
Северин упал со стула. Захрипел. Дёрнулся. Замер. Лео прислушался к звукам снаружи шатра — никаких изменений, никто не поднял тревоги, все так же развеселая музыка, песни и взрывы хохота. Он наклонился, удостоверяясь что преподобный упокоился, вытер лезвие ножа об его одежду. Теперь — искать источник заклятия. Если оно не развеялось после смерти Северина, значит это артефакт, а не сам магикус.
— Впечатляет, — раздался голос за спиной.
Лео развернулся, пряча нож за спиной. Северин стоял у входа в шатёр, живой и невредимый, скрестив руки на груди. На его губах играла лёгкая, почти сочувственная улыбка.
— Быстро, точно, без колебаний. Ваша репутация, дейн Штилл вполне заслужена.
Лео посмотрел на тело на полу. Оно всё ещё лежало там — грузное, неподвижное, в растекающейся луже крови. Потом снова на Северина у входа.
— Пелена Майи, дейн Штилл, — сказал Северин, делая шаг вперёд. — Вы думали, что она маскирует только грязь и раны?
Тело на полу дрогнуло. Начало подниматься. Лео отшатнулся, глядя как мёртвый Северин садится, как кровь на полу исчезает, впитываясь в землю, как рана затягивается…
Нет. Не затягивается. Её просто не было.
— Она маскирует всё, что я захочу, — продолжал Северин. Теперь он стоял совсем рядом. Или нет? Лео моргнул — и Северин оказался снова у входа. — Включая моё истинное местоположение. Человек на полу — иллюзия? проекция? морок? — встал и отряхнул мантию. Улыбнулся той же улыбкой, что и Северин у входа. Лео переводил взгляд между ними, пытаясь понять, который настоящий.
— Вы видите то, что я хочу вам показать, дейн Штилл. Знаете, я, пожалуй, подкину вам задачку — а с чего вы взяли что видели настоящего меня? Я могу быть той самой девушкой с раненными ногами… или тем мужчиной в шатре что сейчас предается любви с дейной Гримани, «Ослепительной» Беатриче.
Лео прикинул расстояние между ними, взвесил нож в руке. Бесполезно. Он мог ударить снова — и снова попасть в пустоту. Или в иллюзию. Или в подушку, которая казалась Северином.
— Я мог бы заставить вас видеть меня мёртвым, — сказал Северин. Один из них. Или оба. Голос звучал отовсюду и ниоткуда. — Вы бы вышли из шатра, думая, что победили. А через час обнаружили бы себя связанным в повозке, не понимая, как это произошло.
Он помолчал.
— Но… это было бы не интересно.
Лео не ответил. Он медленно отступал к стенке шатра, ища спиной выход.
— Порой мне не с кем поговорить, дейн Штилл. — В голосе Северина прозвучала усталость. — Вы первый за долгое время, кто увидел этот мир таким, какой он есть, пусть даже на минуту. Не хотелось бы тратить это на иллюзии. Вы умны, обучались в Академии, читали книги… в отличие от этого вашего напыщенного друга-аристократа и подружки-маньячки.
Какой-то звук раздался позади. Он обернулся — и увидел двух орденских братьев, которые стояли у входа в шатёр. Когда они вошли? Он не слышал шагов, не слышал, как откидывается полог… чертова Пелена Майи!
Братья шагнули вперёд. Лео вскинул нож — но руки уже схватили его за плечи, за запястья, выкручивая оружие из пальцев. Он дёрнулся, ударил локтем, попал во что-то твёрдое — и получил удар под колено. Ноги подогнулись, он упал, и чьи-то руки уже обматывали его запястья верёвкой.
— Не переживайте, дейн Штилл. Я не собираюсь накладывать на вас Пелену. Вы слишком… интересный собеседник, чтобы превращать вас в ещё одну счастливую марионетку.
Он похлопал Лео по плечу.
— У нас впереди долгий путь через пустыню. И мне так давно не с кем было поговорить.
Повозка двигалась рывками. Не ровный ход лошадей — что-то другое. Дёрганое, неравномерное, с тяжёлым шаркающим звуком. Лео знал, что тянет повозку. Старался не думать об этом.
Он лежал на боку, руки связаны, и видел мир урывками. Борт повозки. Полоска неба — белёсого, выжженного. И край Стеклянной Пустоши. Узкий деревянный ящик с «грузом» лежащий рядом.
Земля здесь была мертва. Не просто мертва — убита. Спечена в единую массу, гладкую и бугристую одновременно. Оплавленная, искорёженная, она блестела под солнцем как огромное грязное зеркало. Местами из неё торчали… что-то. Лео не мог разглядеть — то ли камни, то ли останки чего-то, что здесь было раньше. До Войны Огня.
Жар был невыносимый. Стекло под солнцем превращалось в печь. Воздух над ним дрожал, и горизонт плавился в мареве, сливаясь с небом.