— Стоять! — скомандовал Вернер, когда до одержимых осталось метров десять. Щиты ударили о стеклянную землю. Копья опустились, превращая строй в стального ежа. Сто человек замерли, ожидая. Одержимые приближались. Тридцать шагов. Двадцать. Десять.
Лео видел их лица — пустые, неподвижные, с остекленевшими глазами. Видел оружие в их руках — топоры, ножи, дубинки, просто палки. Видел, как некоторые из них спотыкаются на ровном месте, как другие идут, волоча ноги.
Смазка для копий, вспомнил он слова Курта.
— Работаем! Три-пять — шаг! — рявкнул Вернер. Щиты поднялись, чуть-чуть, только для того, чтобы шагнуть вперед. Три-пять — шаг. Первая цифра — сколько шагов сделать. Вторая — скорость. И команда «работаем»…
Копья ударили.
Это не было похоже на бой. Это было похоже на работу — монотонную, ритмичную, безжалостную.
— Барра! — прокричали сотни луженных глоток и копья ударили, уничтожая первую шеренгу нападающих. Те попадали словно куклы с обрезанными ниточками, а пехотинцы рванули копья на себя и нанесли удар снова! Первые ряды, щитоносцы, стояли как скала, давая остальным возможность ударять копьями снова и снова…
Одержимые не останавливались, не отступали, не пытались обойти строй с флангов. Просто шли вперёд, напарываясь на копья, падая, и их место тут же занимали следующие. Пелена Майи лишила их разума, страха, инстинкта самосохранения — но она же лишила их способности воевать эффективно, они просто наваливались на копья, умирая.
— Два-два шаг! — рявкнул Вернер. Щиты снова поднялись. Два шага вперед. Строй двинулся. Щиты толкнули груду тел, отбрасывая её в стороны. Копья снова ударили. Ещё десяток одержимых упал.
— Два-два шаг!
Ещё десяток. Через двадцать минут всё было кончено. Две сотни одержимых лежали на стеклянной земле — изрубленные, пронзенные, растоптанные. Строй Инквизиции прошёл сквозь них, как раскалённый нож сквозь масло, не потеряв ни одного человека. Несколько воинов получили лёгкие раны — царапины, ушибы, один вывихнул плечо, когда одержимый вцепился в его щит — но ничего серьёзного.
Боевая машина работала именно так, как была задумана — эффективно и безжалостно. Именно поэтому сейчас не принято атаковать таранным ударом конницы — из-за тяжелой пехоты Гельвеции, что в свое время изменила все расклады на полях битвы. Дисциплинированная тяжелая пехота в броне, с длинными копьями, прикрытая магами и арбалетчиками — страшная сила.
— Потерь нет, — доложил капитан Вернер, вытирая забрызганное кровью лицо. — Путь свободен.
Мать Агнесса кивнула. Она стояла в центре строя, ни разу не вступив в бой — Благословение отняло у неё силы, Лео видел бледность её лица, капли пота на висках. Но глаза оставались острыми, внимательными.
— Отлично, капитан — произнесла она тихо.
Северин не дурак, подумал Лео. Он не мог не знать, что толпа безоружных крестьян ничего не сделает против тяжёлой пехоты. Зачем тогда это представление? Зачем тратить людей — своих людей, пусть и одурманенных — на бессмысленную атаку? Или это шаг отчаяния? У него нет больше козырей и он…
И тут земля дрогнула. Сначала — едва заметно, как далёкий отголосок. Потом сильнее. Стеклянная поверхность под ногами пошла трещинами, тонкими, как паутина, расползающимися во все стороны.
— Строй! — закричал Вернер, хватаясь за копьё. — Сомкнуть щиты!
Лео смотрел на тела жертв — те самые, разложенные кругом, принесённые в жертву до начала боя. Пятьдесят тел. Может больше. Они лежали неподвижно всё это время, пока строй Инквизиции перемалывал одержимых.
Теперь они начали шевелиться. Но не так, как одержимые. Они не вставали. Они расползались. Плоть текла, как расплавленный воск, кости хрустели и ломались, выгибаясь под невозможными углами. Тела ползли друг к другу, сливались, срастались — кожа к коже, мышцы к мышцам, кости к костям.
— Архангел, пастырь мой… — прошептал кто-то рядом с Лео. Сестра Бенедикта?
Из слившейся плоти десятка тел поднималось нечто. Высотой с двух человек. Слишком много рук — шесть, восемь, они росли из туловища под невозможными углами, сгибались не в тех местах, двигались независимо друг от друга. Слишком много ртов — четыре, пять, разбросанных по телу без всякой логики, и все они улыбались. Кожа существа была лоскутным одеялом из человеческих лиц — растянутых, искажённых, но всё ещё узнаваемых.
И оно было не одно. По всему кругу — там, где лежали тела жертв — поднимались они. Пять. Семь. Десять тварей, каждая сотканная из плоти десятка людей, каждая — уникальный кошмар.
— Так вот зачем все эти жертвы. — сказала Мать Агнесса, и в её голосе впервые прозвучали эмоции. Отвращение? Презрение? Злость?