Каре больше нет, это скорее кольцо людей, пятящихся назад и толпящихся вокруг центра, в котором находятся Сестры. Монашки периодически помогают заклинаниями, но и золотистый свет с небес и огненные сгустки становятся все реже и реже…
Надо ждать, думает Лео, надо ждать… рано, еще рано… у него всего один козырь в рукаве и если этот козырь не побьет все остальное… нет, ему лучше даже об этом не думать.
Строй все-таки рухнул. Двое щитоносцев, державшихся на чистом упрямстве, упали. То ли от усталости, накопившейся за время боя, то ли поскользнулись на залитой кровью стеклянной массе Скальной Чаши, то ли еще почему-то… это было уже неважно…
Ничто не важно, когда строй тяжелой пехоты разваливается. Ноги подкосились, руки разжались, и они осели на стеклянную землю, как марионетки с обрезанными нитями. Щиты с грохотом покатились в стороны, и в стене обороны образовалась брешь шириной в два человека.
Демон — тот самый, обгоревший, с почерневшей плотью и запёкшимися ртами — ударил в эту брешь прежде, чем кто-то успел её закрыть.
— Сомкнуть строй! — заорал какой-то сержант, но смыкать было некому и нечем. Слишком мало людей осталось на ногах, слишком велика была дыра в обороне, и тварь прорвалась внутрь кольца с лёгкостью, от которой у Лео похолодело в груди.
Он видел это словно со стороны, замедленно и чётко, как бывает в моменты смертельной опасности, когда разум отказывается принимать происходящее за реальность. Демон — восемь рук, пять ртов, тело, сшитое из десятка паломников — оказался в центре их построения, среди раненых, которых не успели вынести, среди мёртвых, которых не успели оплакать, среди Сестёр, которые уже не могли защитить себя.
Время замерло, погребая всех в себе словно мушек в янтаре, все замерли на середине движения и Лео увидел, как ворвавшийся внутрь строя Демон безошибочно и медленно повернулся к Бенедикте.
Та стояла над телом капитана Вернера — неподвижным телом человека, которого пыталась спасти и не смогла. Не отступила, не побежала, не закричала — просто стояла, глядя на приближающуюся смерть снизу вверх, и в её глазах Лео не увидел страха. Только бесконечную усталость и что-то похожее на тихое принятие неизбежного.
— Lux Aeterna… — начала она, поднимая руку в благословляющем жесте. Демон занёс для удара сразу три лапы — две слева, одну справа, так что увернуться было бы невозможно, даже если бы Бенедикта попыталась.
Нет. Мысль возникла в голове Лео сама по себе — простая и ясная, как удар колокола в пустом храме.
Не сейчас. Не так. Он не думал о последствиях. Не думал о кострах Инквизиции, на которых сжигали таких, как он, не думал о допросах и пытках, которые неизбежно последуют, не думал о том, что случится потом, когда выжившие поймут, что именно он сделал. Всё это было потом, а потом — это другая жизнь, другой Лео, другие проблемы. Сейчас существовало только три вещи: демон, Бенедикта и выбор, который он должен был сделать.
Он отдал команду. Магический круг, вытатуированный на коже много месяцев назад в подвале дома магистра Шварц, вспыхнул под кожей невидимым для посторонних глаз огнём. Лео чувствовал его жар, чувствовал, как линии узора наливаются силой, как раскрывается канал между ним и тем, что лежало вокруг — неподвижное, остывающее, ждущее.
Обращение к павшим. Не заклинание в привычном понимании — некромантия вообще плохо укладывалась в рамки академической магии. Скорее приглашение. Просьба. Приказ.
Встаньте. Вы все еще нужны. Встаньте. Вы не отдали все свои долги, ваши души уже на том свете, в Вечном Покое Архангела или в Преисподней, но ваши тела… все еще нужны.
Лапы демона обрушились вниз — и остановились в дюйме от лица Бенедикты. Рука, отразившая удар, была уже мёртвой. Это была рука капитана Вернера.
Серая кожа, пальцы, сжимающие древко копья с силой, которой никогда не бывает у живых людей, потому что живые берегут свои мышцы и сухожилия, а мёртвым беречь уже нечего. Левая рука. Потому что правой у этого тела больше не было — демон оторвал её два часа назад, в самом начале боя. Потому что обломком кости правой — он упирался в древко, не давая сдвинуть его с места… прием, который не смог бы выполнить ни один живой человек, не потеряв сознание от боли.
Он стоял между тварью и женщиной, которая пыталась его спасти. Он не говорил, потому что мёртвые не говорят. Не кричал «Барра!», как кричал при жизни, поднимая боевой дух своих солдат. Он держал древко копья, принимая на него чудовищную силу демонического удара — молча, неподвижно, с пустыми глазами, в которых не осталось ничего человеческого. А потом, когда тварь на мгновение замешкалась, он ударил сам — остриём копья прямо в узел, в то самое место, где сходились сшитые тела, куда он сам учил бить своих солдат.