— Копья — к бою!
Палки опустились, нацелились вперёд. Лес деревянных остриёв.
— Раз-раз шаг! Коровы! Скорость — раз! Значит медленно, черви! Второй раз — сколько шагов сделать, идиоты! Ты, во второй шеренге, как там тебя⁈ Адамичек⁈ Будешь отныне дерьмо! Два-два шаг! Адамичек, твою мать! Пять плетей! Будешь Двойное Дерьмо! — гремел над плацом голос капрала.
Строй двинулся. Медленно, тяжело, как единое существо. Не сорок человек — одно тело с сорока ногами.
— Два-два шаг! — рычит капрал и два помощника с палками ходят вокруг строя, выискивая тех, кто медленно шагнул вперед, кто наоборот — поторопился, кто опустил щит и вознаграждают таких короткими тычками.
— Вперед, черви! Клич!
— Барра! — вразнобой отзываются новобранцы, наваливаясь на древки.
— Да моя девчонка кричит громче, вы страхолюдины! Ваши мамаши согрешили с гиббонами и орангутангами, иначе откуда у меня в роте столько ублюдков⁈ Еще раз!
— БАРРА!
— Громче, мать вашу!
— БАРРА!
— Назад! Три-три шаг! Три-три шаг! Эй там, выволоките эту обезьяну из строя и всыпьте десять плетей! — муштра продолжалась.
На четвёртый день трое не встали на подъём. Лихорадка. Их унесли в лазарет, и Лео вспомнил слова Мартена: «Оттуда выносят чаще, чем выводят».
Никко держался. Еле-еле, на одном упрямстве — но держался. Лео видел, как он стискивает зубы, как побелели костяшки на рукояти щита. Слабый. Но не сломался. Может еще будет толк. В таких вот ситуациях человек либо ломается, либо становится сильнее. Как он сам в свое время. А пока Никко было тяжело.
Лео же было… хорошо. Нет, он уставал вместе со всеми, он терпел побои и унижения, падал в пыль и стаптывал себе ноги, но все это отвлекало его от мыслей, от странной боли в груди. Боль была хорошей, правильной. Это была привычная боль. Не та тоска, которая возникала в груди, когда перед его внутренним взором всплывали картинки из прошлого. Яростное веселье Беатриче, когда та вступала в бой, яркая, светлая улыбка Алисии, когда та благодарила его за найденную в библиотеке книгу, полный энтузиазма взгляд магистра Элеоноры Шварц когда ту охватывал исследовательский пыл… полная превосходства ухмылочка Альвизе Конте, урожденного де Маркетти. Лица отца, матери и Мильды, непоседливой младшей сестренки.
Но чаще всего перед ним вставало лицо той, кто заменила Беатриче… ее лицо в тот момент, когда она поняла, что он — ударил ее в спину. Зачем — спросила она перед тем как умереть. И привычная, обычная боль была хороша — она позволяла не отвечать на этот вопрос самому себе.
На пятый день пришёл гауптман.
Они стояли в строю — уже почти ровном, почти правильном — когда на краю плаца появилась группа офицеров. Впереди шёл человек лет сорока пяти, невысокий, широкоплечий, с лицом, будто вырубленным из тёмного дерева. Седина на висках, шрам через левую бровь, глаза — как два куска серого железа.
Капрал Вейс вытянулся так, что казалось — позвоночник сейчас хрустнет.
— Рота, смирно! Равнение на середину!
Гауптман шёл вдоль строя медленно, разглядывая лица. Не как Дитрих — тот искал что-то конкретное. Этот просто смотрел. Оценивал. Взвешивал.
Он остановился напротив Никко. Тот дрожал, но стоял прямо, глядя перед собой.
— Имя.
— Н-никко Вальден, герр гауптман.
— Откуда.
— Из… из Бергена, герр гауптман. Рыбак.
Гауптман смотрел на него долго. Потом кивнул — едва заметно — и пошёл дальше.
Остановился напротив Лео.
— Имя.
— Альвизе Конте, герр гауптман.
— Тот самый виконт?
— Так точно, герр гауптман.
Пауза. Серые глаза буравили его, как два сверла.
— Дитрих говорит, ты много умеешь. Говорит, в егеря просился.
— Так точно.
— Сначала станешь солдатом. Как все.
— Так точно, герр гауптман.
Гауптман чуть наклонил голову. Что-то мелькнуло в его глазах — не одобрение, не интерес. Просто… отметка. Запомнил.
— Фон Розенберг, — сказал он негромко. — Экхард фон Розенберг. Запомни это имя, виконт. Я командую четвёртой ротой. Моя рота не бежит. Моя рота не сдаётся. Моя рота побеждает или умирает. — Он помолчал. — Ты понял?
— Так точно, герр гауптман.
Фон Розенберг кивнул и пошёл дальше.
Вечером, в бараке, Лудо вынырнул из темноты, как крыса из норы. Он где-то раздобыл кусок сыра — настоящего сыра, не той бурды, которой их кормили — и теперь жевал его с видом победителя.
— Фон Розенберг, — сказал он, усаживаясь рядом с Лео. — Знаешь, кто это?
— Гауптман. Командир роты.
— Это да. Но знаешь, откуда он взялся? — Лудо понизил голос. — Двадцать лет назад он был таким же, как мы. Рекрут. Никто. Крестьянский сын из какой-то дыры. А теперь — гауптман. «Фон» ему сам Арнульф пожаловал, за битву при Кровавом Броде.