Рядом, на коленях, сидел Фриц.
Он держал брата за руку. Не плакал, не говорил, не двигался. Смотрел в одну точку — на лицо Ханса. Лицо было спокойное. Глаза закрыты — кто-то уже закрыл. Может, Фриц.
— Полторашка, — позвал Мартен тихо.
Фриц не ответил. Даже не повернул головы.
— Фриц, — повторил Мартен, обращаясь уже по имени и подходя ближе. Присел рядом. — Нам нужно его унести. Похоронить. По-людски.
Фриц кивнул. Медленно. Как во сне.
— Я знаю.
— Отпусти его руку.
Фриц посмотрел на свою руку — будто впервые увидел, что держит что-то. Разжал пальцы. Медленно, по одному. Рука Ханса упала на землю — глухо, тяжело.
— Он всегда быстрее ходил, — сказал Фриц. Голос ровный, без эмоций. Пустой. — Я говорил ему — подожди, не торопись. А он смеялся. Говорил — ты медленный, Фриц, как корова. Я медленный. А он быстрый. И вот… быстрее меня помер.
Никто не ответил. Что тут ответишь?
Лео присел рядом. Посмотрел на Ханса. Волосы — рыжие, даже под слоем пыли видно. Лицо молодое. Лет двадцать, не больше. На щеке — царапина, свежая, ещё не засохшая.
— Челюсть подвязать надо, — сказал Лео.
Фриц кивнул.
— Я сам.
Он достал тряпку из кармана — грязную, но что есть. Подвёл под подбородок брата, завязал на макушке. Руки не дрожали.
— Вот, — сказал он, когда закончил. — Теперь хорошо.
Лео положил два медяка на веки — последние, что были. Переправа. Ханс будет не один.
— Оружие, — сказал Мартен.
Фриц полез в ножны. Вытащил «крысодёр», нож, кошель. Огниво. Маленький деревянный треугольник на верёвочке — символ Триады.
— Это ему мать дала, — сказал Фриц, глядя на медальон. — Когда мы уходили. Сказала — носи, не снимай. Он носил. — Он помолчал. — Не помогло.
— Оставь себе, — сказал Мартен. — Остальное — в общий котёл. Тебе — доля брата.
Фриц кивнул. Сунул медальон с изображением Триады в карман.
— Кольчугу снимать? — спросил Йохан.
— Снимай, — сказал Мартен.
Они сняли. Осторожно, стараясь не трогать рану. Кольчуга была тяжёлая, мокрая от крови. Бригантину тоже сняли — пластины целы, только ремни порваны. Лудо смотрел, но молчал. Рта не открывал.
— Берите, — сказал Мартен.
Лео взял за плечи. Фриц — за ноги. Подняли. Ханс был легче Дитера — худой, жилистый. Голова откинулась назад, Фриц подхватил её свободной рукой.
Они понесли.
Фриц шёл молча. Лицо пустое, как у деревянной куклы. Только губы шевелились — беззвучно. Молитва, может быть. Или просто повторял имя брата.
У ворот их ждали. Яма была глубже — почти по пояс. Копающие отёрли пот, отошли в сторону.
— Ещё один, — сказал Мартен. — Ханс. Рыжий. Брат Фрица. Десяток Мартена.
Они положили Ханса рядом с Дитером. Фриц встал на колени, поправил брату волосы — убрал прядь с лица, заправил за ухо. Сложил руки на груди.
— Спи, — сказал он тихо. — Спи, братишка.
Он осенил его знаком триады. Лоб, уста, грудь. Встал. Отошёл. Не оглядывался.
Мартен посмотрел на десяток.
— Записывать, — сказал он. — Двоих. Дитер по прозвищу Корова — доля десятку. Ханс Рыжий — доля брату Фрицу. — Он помолчал.
Копающие взялись за лопаты. Земля посыпалась в яму — глухо, тяжело. Лео стоял, смотрел, как исчезают лица. Сначала Дитер. Потом Ханс. Потом — только земля.
Он подумал о том, что крепость далась Арнульфу легко, с первого штурма и всего около десятка погибших, им просто не повезло оказаться в первом десятке.
Война только начиналась.
Глава 13
Темнота была первым, что она почувствовала. Не просто отсутствие света — настоящая, плотная темнота, которая давила на глаза, проникала под веки, заполняла всё пространство вокруг. Беатриче попыталась открыть глаза, потом поняла, что они уже открыты. Разницы не было никакой.
Воздух был спёртый, тяжёлый, пах камнем и чем-то сладковатым — пылью, тленом, запахом старых могил. Она попыталась вдохнуть глубже, но грудь сжалась от нехватки кислорода, и лёгкие с трудом втянули этот мёртвый воздух внутрь. Дышать было трудно, как будто она лежала на дне колодца, куда не доставал ветер.
Она попыталась пошевелиться и сразу поняла, что скована в своих движениях. Руки были прижаты к бокам, не связаны, просто некуда было их двигать. Слева — гладкая холодная стена, справа — такая же. Она попыталась согнуть локти, но они тут же упёрлись в камень с обеих сторон. Ноги тоже были вытянуты, ступни касались чего-то твёрдого впереди — ещё одной стены, или дна, она не могла понять.
Беатриче подняла ладонь — всего на несколько дюймов, больше пространства не было — и коснулась пальцами холодной поверхности над своим лицом. Гладкая, отполированная, близко. Слишком близко. Она провела ладонью вдоль этой поверхности, нащупывая края, но их не было — камень уходил в стороны, замыкая пространство вокруг неё в тесный, душный ящик.