Они не угроза. Для «Крылатых» — не угроза. Горстка пехоты, прижатая к лесу, без магов, без конницы, без обоза. Куда они денутся? Никуда. Можно разобраться потом. Можно вообще не разбираться — сами передохнут через неделю.
Сейчас «Крылатые» шли за другой добычей. За теми, кто ещё бежал. За остатками кавалерии Штауфена, за обозниками, за всеми, кто не успел спрятаться.
Но самое главное — они спешили ударить основной армии Арнульфа в тыл. Отвлекающий маневр удался, Освальд принял его за направление основного удара и ударил по Третьему Полку со всей силой. Теперь, когда Освальд понял, что его обманули, выставив полк Штауфена как приманку — он спешит исправить положение. Ведь если его армия тут… то кто защищает направление на Вальденхайм?
Строй за строем проносился мимо. Сотня. Другая. Третья. Знамёна с чёрным вороном Освальда. Знамёна с короной и скрещёнными мечами Гартмана. Знамёна родов, о которых Лео только слышал — северная знать, вассалы Освальда, цвет его армии.
Потом — конец колонны. Последние всадники. Замыкающие.
И тишина. Гул копыт удалялся, затихал. Пыль оседала. Вой крыльев становился всё тише, пока не исчез совсем.
Лео выдохнул. Не заметил, что задерживал дыхание. Не заметил, что пальцы на древке задеревенели и теперь с трудом разжимаются.
— Вот так, — сказал Эрих. Голос спокойный, будничный, немного просевший, сиплый. — Вот так, ребята. Стоим дальше.
Кто-то нервно рассмеялся. Кто-то сплюнул. Кто-то опустился на землю, привалившись спиной к дереву.
— Почему они не атаковали? — спросил кто-то сзади.
— Заткнулись там в строю. — рявкнул Эрих: — то, что, «Крылатые» мимо прошли ничего не значит, они на марше. Нас отсюда все равно не выпустят… дейна Маркетти… — он повернулся к Хельге: — вы же понимаете…
Хельга посмотрела на сержанта. Долго, внимательно, словно пытаясь прочитать что-то в морщинах его обветренного лица, в единственном глазу, прищуренном от яркого солнца.
— Вальденхайм, — сказала она наконец. Слово упало между ними, тяжёлое, как камень в стоячую воду.
— Вальденхайм, — кивнул Эрих, и в его голосе не было удивления, только усталое понимание человека, который давно разучился удивляться этому миру. — Арнульф ударит по столице. А мы тут были… — он помолчал, пожевал губами, словно пробуя на вкус слово, которое так и не произнёс. Махнул рукой. Не нужно было договаривать.
Лео почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в груди, словно змея, свернувшаяся где-то под рёбрами, вдруг подняла голову. Штауфен с его рыцарями в чёрно-серебряных доспехах. Батарея с её телегами и кругами на парусине. Восемьсот пехотинцев в дешёвых бригантинах, которые сейчас стояли вокруг него, ещё не понимая, ещё не осознавая. Поход на Серебряный Город, который никогда не должен был дойти до цели.
Никто не сказал этого вслух. Никто не произнёс слова, которое висело в воздухе между ними — тяжёлое, ядовитое, как дым от горящей плоти. Но все поняли. И Эрих, который двадцать лет топтал дороги войны. И Хельга, которая стояла неподвижно, прижимая раненую руку к груди. И Лео, который чувствовал, как земля уходит из-под ног, хотя он стоял твёрдо, вцепившись в древко алебарды.
— Сукин сын, — тихо сказал кто-то за спиной. Голос был молодой, срывающийся. Кто-то из новобранцев, видимо. Из тех, кто ещё верил в справедливость, в честь, в то, что свои не бросают своих.
— Заткнулись в строю, — бросил Эрих, не оборачиваясь. Голос его был ровным, почти скучающим, будто он отгонял надоедливую муху. — Потом будете короля хаять. Если доживёте.
Хельга сделала несколько шагов в сторону, туда, где между деревьями открывался вид на дорогу и холмы за ней. Пыль от прошедшей кавалерии ещё висела в воздухе, медленно оседая, окрашивая закатное небо в грязно-жёлтый цвет.
— Освальд это понял, — она говорила медленно, будто проговаривая мысли вслух, будто пытаясь убедить саму себя в том, что говорит. Голос её звучал глухо, отстранённо. — Понял, что его… обманули. Что весь этот поход, вся эта армия… — она не договорила, покачала головой. — Теперь он бросит всё и помчится наперерез. Ему нужно успеть к Вальденхайму раньше Арнульфа. Или хотя бы вовремя, чтобы дать бой под стенами.
Где-то в глубине леса закричала птица — резко, пронзительно, словно предупреждая о чём-то. Лео вздрогнул, оглянулся. Ничего. Только деревья, только тени, только усталые люди, которые начинали садиться на землю, привалившись спинами к стволам.
— А мы тут — мелочь, — Эрих кивнул, почёсывая шрам на подбородке, старый, давно заживший, белый на загорелой коже. — Восемьсот голов тяжёлой пехоты без обоза, без конницы, без магов. Куда мы денемся? Никуда. Ловить нас — терять время. А времени у Освальда нет, каждый час на счету, каждая минута.