— Дейна, — Эрих понизил голос, шагнул ближе, чтобы только она и Лео слышали. — Я не хочу их бросать. Там мои ребята лежат, некоторых я десять лет знаю. Но если мы попытаемся тащить всех — не дойдёт никто. Сдохнем в этом лесу через три дня, когда кончится вода и силы. А если пойдём налегке… — он не договорил. Не нужно было.
Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Где-то в лесу снова закричала птица. На дороге, далеко, ещё слышался удаляющийся гул копыт — последние отряды Освальда уходили на запад, к Вальденхайму, к решающей битве.
— Сколько у нас времени? — спросила Хельга наконец. Голос её звучал глухо, устало, словно каждое слово давалось ей с трудом.
Эрих посмотрел на солнце, которое уже клонилось к закату, окрашивая небо над деревьями в красный и оранжевый.
— До темноты — часа четыре. Может, три с половиной. — он потёр подбородок. — Выдвигаться лучше ночью, когда стемнеет совсем. Меньше шансов, что заметят. К рассвету должны быть глубоко в лесу, там уже легче будет.
Хельга кивнула. Медленно, тяжело, словно голова её весила сто фунтов.
— Хорошо. — голос её был хриплым, севшим. — Готовьте людей. Волокуши, носилки — делайте что можете из того, что есть. Возьмём всех, кого сможем взять.
— Дейна…
— Это приказ, сержант. — она посмотрела на него, и Лео увидел в её глазах что-то, чего раньше не замечал. Не холод, не жёсткость — усталость. Бесконечную, безнадёжную усталость человека, который слишком многое потерял за один день. — Всех, кого сможем. А потом… потом решим, что делать с теми, кого не сможем.
Эрих помолчал, пожевал губами. Потом кивнул, коротко, по-военному.
— Слушаюсь, дейна.
Он развернулся и пошёл к строю, который уже начал распадаться на группы — люди садились на землю, снимали шлемы, пили из фляг, делились водой с теми, у кого фляги были пусты. Лео слышал, как сержант начал отдавать приказы — негромко, спокойно, будничным голосом человека, который делает привычную работу. Люди зашевелились, поднялись. Кто-то потянулся к деревьям — рубить жерди для носилок. Кто-то пошёл к телегам — проверять раненых, считать, прикидывать.
Хельга стояла неподвижно, глядя куда-то вдаль, поверх деревьев, поверх голов, туда, где небо медленно наливалось закатным багрянцем.
— Кузен, — сказала она, не оборачиваясь. Голос её звучал странно — мягче, чем обычно, почти по-человечески.
— Да?
— Кажется мне что Штауфен знал. — она повернула голову, посмотрела на него через плечо. — Он же не дурак был… был. Старый волк, двадцать лет в седле, три войны за спиной. — она помолчала, и Лео видел, как дёрнулся мускул на её щеке. — Знал и всё равно повёл своих людей. Упрямый старый дурак…
Лео не знал, что сказать. Какие слова годятся для такого момента? Какие слова могут что-то изменить?
— Он был хорошим человеком? — спросил он наконец, потому что нужно было сказать хоть что-то.
— У него был скверный характер, он был ворчуном и пьяницей. Кабы позволял возраст так был бы еще и бабником. — Хельга пожала плечами, скривилась от боли в раненой руке.
— Я могу остаться. — говорит Лео: — с раненными. Оставьте мне десяток человек и лошадей с телегами. Мы переоденемся как будто беженцы, раненных на дно телеги и отправимся. Если по дороге будет проверка, то накроем их рогожей. Я так уже делал.
— Что? — она повернула голову к нему: — когда? Нет, погоди, ты серьезно?
— Серьезней некуда. — отвечает он: — по лесу и так передвигаться сложно, а раненные у вас на руках вас замедлят. И самое главное — у некоторых из них счет на часы идет, даже не на дни, им к целителям нужно. А в гражданском мы в любом селе можем знахаря найти… или до монастыря дойти. Восемьсот человек в строю и с табардами Арнульфа — очень заметны, а пара-тройка телег с беженцами — ерунда. Доеду до монастыря, сдам раненых, а там вас догоню.
— Значит сержант был прав. — с каким-то странным удовлетворением в голосе сказала Хельга: — ты в составе летучих отрядов когда-то был… это так?
— Нет. Разок с ними ходил, но… — Лео махнул рукой: — скверная история вышла. Ну так что? Единственное — мне нужны все ваши магессы. Беженцы который только из крепких мужчин состоят — это вызовет подозрение. Одежда под доспехами у всех своя, за оборванцев сойдем… телеги правда сильно добротные, но что-нибудь придумаем… — он чешет подбородок, разглядывая телегу.
— Ты и правда можешь, — Хельга выпрямилась и взглянула на него как-то по новому: — у меня просто камень с души. Кузен, если у тебя все получится, и ты сам останешься цел и невредим — клянусь я сделаю тебя следующим наследником рода… и выправлю рыцарство.