— В деле пытки тебе еше многому нужно учиться… — прохрипел Квестор с земли: — ты думаешь, что ты чудовище? Ха! Вырезать мне глаз… я готов пожертвовать всем! А он — он и не боится тебя вовсе! Он разыгрывает страх, обманывает тебя! И что? Ты не смогла напугать даже двоих людей, Гримани! Хочешь — я научу тебя?
Короткая пауза. Сомнение в тишине. Потом — глухой удар лопаты, но не о землю.
— Нам надо поговорить наедине, Леонард Штилл. — говорит она мягко, поднимая лопату и осматривая ее металлическую часть, испачканную чем-то темным: — пусть Квестор помолчит… пока.
— Я готов говорить. — отвечает он: — все что угодно…
— Да, я это уже слышала. Все что угодно, но не закапывай меня. Ответь — ты и правда боишься, что я тебя закопаю… — она смотрит ему в глаза и прежде, чем он успевает открыть рот и сказать, что боится до безумия — кивает и тут же задает ему следующий вопрос.
— Ты боишься смерти? Боли? Одиночества? Предательства? Тебе дорога эта Элеонора? Ты знаешь куда она ушла? — она снова кивает. Лео сглатывает, мурашки ползут у него по спине он понимает, что она каким-то образом получает ответы на свои вопросы, просто глядя ему в глаза! Он отворачивается и зажмуривает глаза, но она хватает его за подбородок и подносит кончик ножа к уголку глаза.
— Отрежу веки, так и знай, — говорит она сухим голосом, в котором нет угрозы, только обещание.
— Я ничего не знаю… — он все равно пытается закрыть глаза, но она уже отпускает его и выпрямляется.
— Ай да Квестор. — слышит он ее голос где-то высоко над собой: — а ведь он прав. Ты не боишься умереть, малыш Лео. Ты маскируешь один страх другим. Значит нужно найти эту Элеонору… и убить ее. Я так и не увидела, красивые ли у нее глаза…
— Некрасивые. И… делай как знаешь, мне все равно, она мне никто. Можешь пойти еще вон ту деревню вырезать, психопатка чертова! Там есть девушка что мне улыбнулась и мужик, который помог упряжь подтянуть, убивай всех. Тебе же заняться нечем!
— Наконец. — он видит, как по ее лицу скользит улыбка: — наконец я достучалась до тебя, Леонард. Но наша беседа только началась… и раз уж ты не так боишься погребения, пожалуй, нам пора в путь. Она ведь не могла далеко уйти, не так ли?
Влада проснулась от того, что заблеяла коза. Не так, как блеет обычно — требовательно и нудно, когда хочет есть или когда забыли подоить. Другим голосом. Тонким, захлёбывающимся, каким блеют только когда чуют волка или когда приближается забойщик с наточенным ножом. Влада натянула одеяло до подбородка и прислушалась. Рядом сопел Яник, младший — он спал крепко, его и гром не разбудит. Мужа не было — Богуш ушёл в лес ещё засветло, обещал вернуться к утру с куропатками, если повезёт — с фазаном. Он всегда так говорил: «если повезёт — с фазаном», а потом приносил двух-трёх тощих дроздов и делал вид, что так и задумано. Она любила его за это. За то, что не жалуется на тяжкую долю, что столько «дармоедов» дома. За то, что возвращается.
Коза замолчала. Резко, как обрезало. Влада лежала в темноте, слушая тишину. Тишина была неправильная. Обычно ночью слышно многое — сверчков за стеной, далёкий лай собак на хуторе, иногда сову, иногда ветер в яблонях. Сейчас не было ничего. Вообще ничего. Как будто кто-то взял и вырезал все звуки из мира, оставив только стук её сердца и сопение Яника.
Богуш в лесу, подумала она. В том самом лесу, пошел на ночь глядя… не вернулся вовремя. Конечно, порой он ночевал так в лесу, угодья барона слишком велики чтобы за день обойти, но все же… все же…
Она встала. Босые ноги коснулись холодного, земляного пола. Нашарила на лавке юбку, накинула на плечи шаль. Подошла к окну.
Окно у них маленькое, в две ладони, затянутое бычьим пузырём — стекло им не по карману. Через пузырь ничего не разглядишь, только свет и тень. Света не было.
Она толкнула дверь и вышла на крыльцо, взглянула на небо и замерла. Половина неба была обычной — россыпь белых точек, тонкий серп месяца, кудрявые облака у горизонта. А вторая половина — та, что над Хромецким лесом, где сейчас бродил Богуш с силками и луком, — была пустой. Чёрной. Не тёмной, как бывает в безлунную ночь, а именно чёрной. Густой. Как дёготь, который Богуш варит осенью для крыши.
Влада стояла на крыльце и смотрела. Не понимала, что видит. Но ей было страшно — так страшно, как не, бывало, с тех пор как Яник упал в колодец, и она думала, что всё. Тот же холод под рёбрами, то же оцепенение, когда ноги примерзают к полу и невозможно ни шагнуть, ни крикнуть.