— Эта прекрасность тебя убьет, Квестор… — ответил Лео, просто чтобы не молчать. Инквизитор издал сухой смешок, продолжая жадно впитывать битву глазами.
— Ты примитивен, Леонард Штилл. — говорит он: — ты недоразвитая обезьяна, павиан, единственная реакция которого на неизведанное — страх. Ты встретил одно из чудес вселенной на своем пути и что ты сделал? Всунул ей нож под ребра… человек, у которого в руке нож будет решать проблемы одним способом, ограниченная ты мартышка. Посмотри на нее… это Прорыв, это демоны-разведчики, чтобы сражаться с ними нужен полк тяжелой пехоты и маги не ниже Третьего Круга, а желательно — Архимаги. И что? Она проходит через них как раскаленный нож через масло, как молот через бумажный щит. Ты ведь даже не поговорил с ней…
— … наговорился я с ней уже… — отвечает Лео, снова лишь для того, чтобы что-то ответить. В глубине души он признавал, что Квестор был прав и от того было только хуже. Леонард Штилл, самый большой идиот в истории человечества.
Звуки битвы затихают и над телегой вырастает тень. Она склоняется поближе и светильник выхватывает из темноты лицо Беатриче, на нем — брызги темной жидкости, словно кисть в краску окунули и потом — с размаху брызнули в нее.
Она склонилась над телегой и некоторое время смотрела на них — молча, неподвижно, только светильник раскачивался на облучке и тени плясали по её лицу. Потом достала нож и Лео вздрогнул, непроизвольно, всем телом, но она лишь перехватила лезвие и двумя короткими движениями рассекла ему путы на запястьях. Потом — на щиколотках. Повернулась к Верди, резанула его верёвки. Убрала нож.
Спрыгнула с телеги и пошла вперёд по дороге, не оглядываясь. Лошадь, словно привязанная к ней невидимой нитью, тронулась следом. Лео сел. Руки не слушались — пальцы распухли, онемели, он растирал запястья, чувствуя, как в них возвращается тупая, саднящая боль. Кожа содрана до мяса, кровь запеклась и потрескалась коростой. Он поднял голову и увидел обочину дороги.
Там лежало что-то. Несколько… кусков. Светильник качнулся и на мгновение выхватил из темноты длинную конечность с тремя — нет, четырьмя — суставами, вывернутую под углом, который не бывает ни у людей, ни у животных. Кожа на ней была гладкой, влажной, цвета сырой печёнки. Чуть дальше — ещё что-то, бесформенное, в луже густой, темной жидкости. Пахло… он не мог подобрать слова. Как будто кто-то вскрыл могилу трёхнедельной давности и одновременно — поджёг серу.
Он прищурился, вглядываясь. Демоны… он слышал про них, но никогда не видел. Так Квестор прав и Прорыв все же произошел?
Рядом тяжело сел Верди. Привалился спиной к борту телеги, единственный глаз обшаривал обочину — жадно, быстро, считывая. Губы шевелились, беззвучно.
— Шестеро, — сказал он наконец, хрипло. — Она убила шестерых за… сколько? Десять ударов сердца? Она чудесна, Штилл, чудесна. Ты не понимаешь, насколько она прекрасна… ты видел, как она двигалась? И это — только физические показатели, Штилл, только ускорение и усиление, представь, что будет когда она начнет пользоваться магией!
Лео не ответил. Он смотрел на спину Беатриче, уходящую вперёд по дороге, и думал о том, что пут на его руках больше нет, а бежать — некуда. Вокруг темнота, и в этой темноте — то, от чего осталась лужа цвета «дыры в земле» и четыре сустава на одной конечности. Мощной, сильной конечности, заканчивающейся острыми как серп когтями.
Конечно же она это знала. Да и… кто сможет от нее убежать? Зачем? Только для того, чтобы она снова сыграла в свои жестокие «кошки-мышки»? Верди может говорить, что он тупой… он и в самом деле тупой идиот, который умудрился настроить против себя это существо… но уж с третьего раза он свой урок выучил. Урок первый. Бежать от нее — бесполезно, умрешь уставшим.
Они шли до рассвета. Вернее — Беатриче шла, лошадь тащила телегу, а они сидели в ней и молчали. Квестор — потому что берёг силы, Лео — потому что говорить было не о чем. Дважды из темноты прилетали звуки — шорох, треск, что-то похожее на высокий тонкий свист, от которого закладывало уши, — и Беатриче исчезала. Светильник покачивался один на облучке пустой повозки, лошадь останавливалась и мелко дрожала, а через минуту Беатриче появлялась снова. Молча садилась на облучок, брала вожжи. На ней прибавлялось тёмных пятен, но двигалась она так же легко, как и прежде. Квестор невнятно бормотал о том, что она — прекрасна и что люди не заслуживают такой красоты и силы, а Леонард Штилл — идиот, раз посмел ее обидеть, идиот с ножом.
На рассвете они увидели деревню. Руины. Лео приподнялся в телеге и первое что заметил — тишину. Деревня в это время должна жить, просыпаться: петухи, скрип колодца, дым из труб, голоса. Ничего.