И вот она сейчас — спрыгнула с коня, ехала по-простому, по-мужицки на седле, на ней — грязная хламида, которую прежняя Элеонора Шварц не надела бы и под пытками, предпочла бы голой ходить наверное… у нее — грязные и спутанные волосы, а когда стоишь совсем рядом, то чувствуешь запах давно немытого тела.
Прежняя Элеонора скорее бы умерла, чем показалась в таком виде. И она не может об этом не знать — как именно она сейчас выглядит со стороны. А это значит, что и магистр изменилась. Сильно изменилась.
— Магистр? — тихо сказала Хельга, но та услышала.
— Да? — она повернулась к ней: — чего тебе, Зеленая Ножка?
— Я рада что вы с нами.
Глава 5
Глава 5
Они показались внезапно, из-за поворота дороги и будь его люди хоть немного в форме, если бы они не вели в поводу своих лошадей третий день, если бы они не клевали носом в седлах — они бы никогда такого не допустили… никто не может застать унгарнских драгунов атамана Житко врасплох.
И если бы эта встреча все же произошла бы раньше — она бы прошла на его условиях… а не так, когда на повороте дороги друг на друга выскочили… и времени нет за арбалетом тянуться, разве что за саблей… он положил руку на эфес и мысленно пожалел, что не взвел арбалет заранее…
— Спокойно! — предводитель вражеской кавалерии вскинул руку, останавливая свою лошадь: — мы не враги вам. По крайней мере… — он бросил через плечо взгляд на алый разрез в небе: — пока эта штуковина тут. У нас нет времени рубить вас в капусту… хотя мы могли бы… Ференц!
— Здесь, герр лейтенант! — из общего строя выезжает молодой всадник. Житко смеривает его взглядом.
Молодой, лет двадцати пяти, не больше. Худощавый, жилистый, из тех, кого ветром качает, но попробуй такого свали — сто потов прольешь, а то и кровью умоешься. Лицо узкое, скуластое, бритое до синевы, только над верхней губой — тонкая полоска усов, которые он явно отращивал с тщательностью и гордостью человека, у которого это первые в жизни усы. Глаза — быстрые, цепкие, перебегают с предмета на предмет, оценивая, считая, запоминая. Такие глаза бывают у хороших картёжников и хороших убийц, а разница между первыми и вторыми зачастую так незаметна что едва лезвие кинжала всунешь.
На нём — лёгкий кожаный доспех с нашитыми стальными пластинами, видавший виды, но ухоженный, ни одна пластина не болтается, ни один ремень не перетёрт. Сапоги — кавалерийские, с высоким голенищем, потёртые до белизны на внутренней стороне от постоянного трения о бока лошади. В руках — лёгкий кавалерийский арбалет, взведённый, болт с широким «кровостоком» уложен в желоб. Житко отметил это и мысленно себя обругал ещё раз — у мальчишки арбалет взведён, а у него нет.
На поясе — не сабля, а кавалерийский прямой палаш, что удобны и в седле, и на земле. Перевязь потёртая, но палаш сидит в ножнах плотно, рукоять обмотана свежей кожей — недавно перематывал, следит за оружием. И конь под ним — неказистый, мелкий, но поджарый, сухоногий, из тех степных полукровок, что идут весь день и не запалятся. Не красавец, но Житко знал цену таким лошадям — они стоили дороже иного породистого жеребца, потому что на них можно было положиться.
Мальчишка, подумал Житко, но мальчишка опасный. Из тех, кто молчит, слушает, запоминает и делает ровно то, что прикажут — быстро, точно, без лишних вопросов. Таких ценят командиры. Таких первыми убивают враги, если хватает ума разглядеть. Надо сделать себе заметку и пустить кровь первым именно ему… или вон тому, седому с моравским легким топориком.
— Скажи ему, Ференц. — командует предводитель, наклоняясь чуть вперед и опираясь локтями на луку седла: — скажи ему. Он же не дурак, этот Житко… ты же Житко, да?
— А вы — «Алые Клинки». — говорит Житко прищуриваясь. Рука лежит на эфесе сабли, но… бесполезно. Арбалеты в руках у «Алых» взведены, а уж направить их в цель — дело секунды. Сытые, отдохнувшие кони, внимательные, серьезные глаза всадников… а у него за спиной едва ли десяток вымотавшихся и уставших людей на еле живых лошадках. Они не вывезут этот бой. Вот если бы раньше их встретить…