Далеко, пока они были далеко — сотни шагов. Может пять, может шесть… едва можно различить отдельные тени, но всю массу… всю массу было видно очень хорошо.
— Держать строй! Пики — вверх! — рявкнул сержант. Рявкнул без надобности, все и так стояли в строю, все и так держали пики вертикально, никто не позволил бы сейчас себе сесть или опустить пику. Потому что тяжелая панцирная пехота жива только до тех пор, пока держит строй. Но крик сержанта — успокаивал. Когда он рычал «Держать строй!» — на какое-то мгновение казалось, что все в порядке, все так как надо.
За мелкими бегущими тенями — появились средние. Крупнее. В холке — человеку по пояс, некоторые — по грудь. Эти бежали тяжелее, массивнее, и Фриц видел — или ему казалось, что видел — как под их серой шкурой ходят мышцы, толстые, тугие, перекатываются как канаты под мокрой тряпкой. Головы опущены. Пасти открыты. Что-то капало с нижних челюстей — тёмное, тягучее.
За средними — третья волна. Ещё в пыли. Ещё не видно. Но земля дрожала сильнее, и Фриц понял — там, в пыли, что-то большое. Что-то, от чего земля ходит ходуном.
Облако пыли и серые тени — все ближе.
Строй молчал. Фриц слышал дыхание — слева, справа, сзади. Частое, рваное. Кто-то скрипел зубами. Кто-то тихо, монотонно шептал молитву — быстро-быстро, глотая слова. Лудо стоял рядом и молчал — только побелевшие пальцы на древке пики выдавали. Йохан сопел. Новенький — за спиной, во второй линии — не издавал ни звука, затих так, что Фриц даже подумал, что тот задохнулся, задержал дыхание так что помер… не в силах терпеть — оглянулся. Нет, живой, стоит сзади, пучит глаза, на лбу — бисеринки пота, лицо бледное, ни кровинки. Ну… ничего. Живой и ладно.
Фриц повернулся назад и увидел их глаза. Мелкие, тусклые, как бусины, утопленные в складках серой плоти. Без зрачков. Без блеска. Без ничего. Он видел такие глаза у рыб, дохлых, на рыночном прилавке — плоские, мёртвые. Только эти рыбы бежали на него. Со скоростью лошади.
Ближе.
Запах. Он ударил как стена — кислый, тяжёлый, гнилостный, но не гниль, не падаль, а что-то другое, чему не было названия. От него скрутило желудок, и каша запросилась обратно. Фриц стиснул зубы. Сглотнул.
— Пики — товсь! — голос сержанта, и Фриц — на одном вдохе, не думая, руками, которые помнили сами — шагнул вперёд, прижал щит ступнёй и коленом, всей поверхностью голени, воткнул нижний упор пики в утоптанную землю и опустил наконечник — вперёд и вверх. Рядом — десятки таких же. Стальная щетина над стеной щитов. Перед противников вырос лес из острой стали. Хладное железно встало на защиту Бутылочного Горлышка.
Ближе.
Арбалетчики дали залп из-за спин. Сухой треск — тридцать, сорок арбалетов разом. Болты ушли в серую массу и пропали. Как иголки в подушку. Несколько мелких кувыркнулись, покатились — задние пробежали по ним не замедляясь. Не заметив.
Ближе.
Ну, где же там маги — промелькнуло в голове, сперва должны ударить маги, а не арбалетчики, демоны уже слишком близко…
Сто шагов. Может меньше. Фриц видел передних — видел, как мелкие прижимаются к земле, поджимают задние лапы, готовятся к прыжку. За ними — средние, с опущенными головами, с костяными наростами на лбах. Тараны. Живые тараны. Сейчас врежутся в щиты и…
Земля перед строем — треснула.
Не разверзлась — именно треснула, как корка на хлебе, как лёд на реке в первый весенний день. Трещина пробежала поперёк ущелья — от стены до стены — быстро, с сухим хрустом, и из неё повалил жар. Фриц почувствовал его лицом, как будто кто-то распахнул дверцу кузнечного горна прямо перед ним, в двадцати шагах.
Трещина засветилась. Сперва — тускло, тёмно-красным, как угли в костре. Потом — ярче.
И из неё — встала стена. Огонь поднялся вертикально — ровный, плотный, сплошной — как занавес, как парус, как крепостная стена, только из чистого пламени. От пола ущелья до… Фриц задрал голову. Огненная стена выросла на два, а то и на три человеческих роста. Языки пламени лизали скальные стены по бокам и камень шипел, темнел, покрывался сетью мелких трещин. Жар бил в лицо даже отсюда — с двадцати шагов. Волосы на руках встали дыбом и скрутились. Он отвернул лицо, прикрывшись латной перчаткой. Казалось, даже металл шлема нагрелся мгновенно — не обжигал ещё, но Фриц чувствовал тепло.
Огонь ревел. И первая волна мелких тварей влетела в неё на полном ходу.