— Элеонора. — повторяет Рудольф: — давай уйдем. Мы отвезем тебя в город. Оттуда — в Тарг, а там — морем на юг. Туда, где никакая Инквизиция тебя не достанет. Дальше на юг, туда, за Стеклянные Пустоши, где живут кочевники пустыни. Может на восток, туда, где язычники не знают Триады и молятся своим идолам. Там никто тебя не тронет и не будет искать. Там теплое море, гранатовое вино, инжир, изюм и сладкие финики. Говорят, в Констансе самые большие термы во всем мире! Представляешь — бассейны с горячей водой, теплые мраморные плиты, тихие разговоры и умелые руки банных девочек и мальчиков… мы будем пить вино и разговаривать о звездах и магии… уверен, что Мессер рано или поздно тоже там появится… мы напишем ему письмо. И… этот твой непоседливый ученик, малыш Штилл — тоже вернется и…
— Он мертв.
— Что? Но…
— Я бросила его. Уже второй раз. — Элеонора встает с парусинового стула и выпрямляет спину. Расправляет плечи: — я — не та, кем ты меня считаешь, Рудольф. Прежней Элеоноры фон Шварц нет… а может никогда и не было.
— Что вы такое говорите, магистр…
— Это я выдала его Инвизиции, Рудолльф. Я. Пытки? Да меня почти и не пытали… я все рассказала. Думала, что получу прощение и индульгенцию. Получила двадцать пять лет на Цепи… глупо, да? — она взглянула вдаль, на алую нить Прорыва. Помолчала.
— Двадцать пять лет на Цепи. Если бы я знала… — она покачала головой: — Рудольф, ты хороший… Не стоит думать обо мне как о… человеке. Я недостойна этого. Если бы ты знал кто я такая… я не стою того, чтобы ты меня спасал. Чтобы Лео Штилл меня спасал. И… я же хотела ускакать. Он — остался там, в ловушке квестора Инквизиции Томаззо Верди, а я — была приманкой в этой ловушке. И он пришел. Всегда был идиотом. Был и остался. Знаешь что я сделала, Рудольф? Ничего. Я просто ушла. Мне сказали — все, ты свободна, ты сыграла свою роль, ты — выманила Лео, иди. Ты больше не нужна. И я — ушла. Я не стала спорить, не стала отстаивать его, не стала защищать… я ушла. А Лео… он сказал где спрятал в лесу свою лошадь с припасами. На первое время мне бы хватило. Лошадь, еда, два десятка золотых. Я уже уезжала отсюда, Рудольф, когда вот это… — она указала на алую нить разреза в небе: — вот это случилось. И я решила вернуться. Лео больше нет, Рудольф. Он отдал себя взамен, а я… — она пожимает плечами: — я не нужна. И недостойна. Забирай своих людей, Руди. Уезжайте отсюда. Я не стою того, чтобы меня спасать.
— Черта с два. — холодный голос Рудольфа стал неожиданностью для нее. Она обернулась и снова увидела серьезные глаза — совсем близко. Так близко, что у нее перехватило дыхание. Она невольно вздрогнула и прижала руки к груди… так близко…
— Черта с два я тебя брошу, магистр. — говорит Рудольф: — и это ты идиотка, Элеонора. А еще ученая… ты же ни черта не понимаешь. Ни черта. Чему вас в ваших академиях только учат. Малыш Штилл — идиот? Да он пришел ко мне вечером, в темноте, он спрашивал у меня насчет караулов пикинеров, у него все было запланировано. Ты бы видела как он в темноте двигается, Элеонора! Малыш возмужал, он стал мужчиной. И он пришел как мужчина — спасти тебя. Он все знал, он и хотел чтобы ты — ускакала в закат на его лошади, пока он — разбирается с проблемами на месте. Это, черт возьми, мужская черта характера — разбираться с проблемами.
— Это не проблемы! Это — Святая Инквизиция! Сотня тяжелой пехоты! Квестор Верди! Сестры Дознания!
— Хреново ты малыша знаешь, магистр. Вечная проблема всех матерей… ты не заметила, как он вырос. — Рудольф хмыкнул и закрутил ус: — малыш давно вырос. Оброс союзниками и партнерами. Сделал себе имя. Да чего я… Ференц!
— … я тут, герр лейтенант!
— А ну тащись сюда. Вот ты, Ференц — ты же малыша Штилла лично не знал до первой встречи, у тебя взгляд незамутненный. А ну-ка скажи нашему магистру как ты его оценил?
— Я? — быстрый взгляд на Элеонору, затем молодой человек выпрямляется и кладет руку на эфес своего палаша: — благородная дейна фон Шварц, прошу меня простить, но я с первого взгляда понял, что Леонард Штилл очень опасен.
— Поняла? А это Ференц говорит… он и сам не подарочек. Самый заядлый рубака у меня в сотне, разве что Густаву уступит.
— Но…
— А скажи-ка мне Ференц на чем основывается это твое мнение? — снова спрашивает Рудольф.
— Глаза, герр лейтенант. Холодные, оценивающие. Такой убьет и не поморщится. Ударит в спину и пройдет мимо. Руки — привычные к короткому клинку, мозоли от хвата рукояти. Движения — двигается мягко, нарочито медленно, по этим движениям сразу ясно что может двигаться очень быстро. Когда ходит — никогда не шумит, не наступает на сухие веточки, не шуршит одеждой, в темноте его нипочем не услышишь. Если бы такой рядом с лагерем был, я бы, герр лейтенант, посоветовал караулы удвоить и спать вполглаза. И еще… — Элеонора видит, что кавалерист колеблется.