Забраться наверх по склону. А смысл? Если твари побегут дальше — а они побегут, то сидеть на куске скалы означало просто смерть от голода и жажды. И то, только в том случае, если твари их не заметят…
— Ладно. Бывай, пехтура. — Рудольф хлопает Фрица по плечу: — не поминай лихом. Ференц! Проверь лошадей, мы уходим! Магистр Шварц! Все, время! — повысил он голос, уходя в сторону магического круга.
— … может с ними пойдем? — спрашивает откуда-то сбоку Лудо: — на равнину? Будем бежать рядом, держась за стремя?
— Далеко ты сейчас пробежишь? Даже если доспехи снимешь?
— Ну…
— Вот то-то же…
Тварей больше не было и они — спустились вниз, в ущелье.
Жар чувствовался уже на подходе — не резкий, не обжигающий, а плотный, как из открытой печи, от которой не уйти. Камень под ногами был тёплым сквозь подошвы сапог. Скалы по обеим сторонам ущелья почернели — не закоптились, нет, именно почернели, как будто сама порода обуглилась изнутри, и теперь осыпалась мелкой крошкой при каждом шаге.
Фриц шёл первым. Он не хотел идти первым. Просто так получилось — он шагнул, и никто его не остановил, и никто не пошёл рядом. Магистр там наверху продолжала спорить с Рудольфом не хотела ехать, не хотела их бросать и, наверное, это было хорошо, наверное это было правильно, вот только толку от этого никакого не было. Потому что лошадей мало, а их — много. А еще, потому что твари уже прорвались в долину, почти половина второй волны и сейчас там, на дорогах было так же небезопасно, а скакать на одной лошади вдвоем — это очень медленно. Придется оставить доспехи и оружие, а без доспехов и оружия…
Запах ударил раньше, чем он увидел первое тело.
Горелое железо. Палёная шерсть — от мертвых лошадей. И ещё что-то под этим, сладкий, тяжелый запах. Он дышал через рот. Не помогало.
Первым под ноги попался кто-то из пикинеров второй роты, его можно было опознать по значку подразделения, цифре «два» в кольце Мирового Зменя. Доспех был цел, только почернел и местами оплавился по краям — наплечники, кольчужные кольца на рукаве спеклись между собой. Лицо скрывал шлем, и это было, пожалуй, хорошо. Руки раскинуты. Одна пика рядом, целая, другой не было.
Фриц остановился.
Огляделся.
Их было много. Очень много. Он знал это — видел сверху, считал примерно, понимал цифры. Но одно дело — считать сверху, когда они просто тёмные пятна на дне ущелья, и совсем другое — стоять среди них и видеть каждого отдельно. Полный состав Третьего Пехотного — около двух тысяч человек. В поход пошло полторы тысячи. Из них около трех сотен — обозные работники, почти пятьсот — кавалерия фон Штауфена. Около двух сотен прямых потерь. Дезертиры, раненные, больные… значит сейчас на дне ущелья лежит примерно шесть-семь сотен солдат… может больше, может меньше.
Вот двое лежат рядом, плечом к плечу, как будто прикрывали друг друга до конца. У одного в руке так и остался «крысодер» — короткий, широкий, с зазубренным краем. Рукоять намотана грязной тряпкой — Фриц видел такое у Лестеровских парней. Вот сержант — он узнал его по знаку на наплечнике, двойная полоса — лежит ничком, руки под телом. Вот лошадь, большая гнедая кобыла, лежит на боку, ноги вытянуты, как будто бежала и упала на ходу. Седло на месте. Сбруя на месте. Переметные сумы на месте.
Всё было на месте.
В этом и было что-то неправильное, что-то что никак не укладывалось в голове. Никакого разгрома как обычно на поле после боя. Никакого хаоса брошенного снаряжения, разбросанных щитов, потерянных сапог — всего того, что обычно остаётся после бегства или резни. Люди лежали там, где упали. Доспехи на них. Оружие рядом. Как будто они просто легли и заснули — если не считать того, что их обожгло, что кольчуги кое-где спеклись с кожей, что кожа кое-где была не кожей больше.
Твари убивали быстро. А потом пришёл «Удар Феникса». Фриц это понял только сейчас, стоя посреди ущелья. Раненых не было.
Обычно сразу после битвы обязательно кто-то стонал, кто-то хрипел, по полю ходили бригады, собирающие оружие и доспехи, выискивающие своих раненных и добивающие чужих, высматривающие тела знатных рыцарей — для выкупа. И никогда на поле после боя не царила такая тишина.
Он прошёл ещё несколько шагов, огибая тела, смотря под ноги — и под ноги не смотреть не получалось, потому что идти иначе было некуда, они лежали везде, вплотную, и местами он всё равно наступал — на чью-то руку, на край щита, на что-то мягкое, от чего он быстро отводил взгляд.