Оуэн почувствовал резкий сладковатый запах, который он хорошо знал: это был запах тления, который разносится над полем битвы в последующие дни после боя. Он поморщился и повернулся, чтобы идти вниз.
Мирдин Велис стоял у схода с лестницы и снизу вверх смотрел на Оуэна.
Он был юн, хладнокровен и спокоен, как всегда. Глаза его бесстрастно скользнули по фигуре Оуэна, а губы растянулись в улыбке.
— Ну что, Оуэн из Маррдейла, — сказал он, — ты все же надумал вернуться?
Оуэн на секунду заколебался, а затем пошел прямо к волшебнику.
— Если ты не знаешь, зачем я пришел, значит, ты вовсе не такой чародей, каким тебя считают, — ответил Оуэн, приближаясь к волшебнику. Тот, все еще улыбаясь, качнулся, словно облако, и отступил назад. Оуэн двинулся дальше, не поднимая топора, а держа его в руке свободно.
— Ты умен, Оуэн, — снова сказал Мирдин. — Ты не ударил меня. Может, ты окажешься еще мудрее? Может, ты захочешь взять ту, что я могу дать тебе, и послужить мне еще немного?
— Что ты задумал? — спросил Оуэн, продолжая идти прямо. Далеко впереди он заметил дом, который искал, и направился прямо туда. Мирдин медленно плыл с ним рядом.
— Я дам тебе все, — мурлыкал колдун, — прекраснейшую из женщин Земли или столько женщин, сколько ты пожелаешь. Прекрасные дома и слуги — все, что ни попросишь. И даже больше… вечную жизнь, если захочешь.
— Те радости, что уготованы вриколам? — поморщился Оуэн. — Нет, любезный волшебник, я уже знаю кое-что об этом.
Мирдин беззвучно рассмеялся:
— Есть иные способы продления жизни. Их много… Ну, так чего же ты пожелаешь?
— Это трудный вопрос, — сказал Оуэн. — Я из тех, кто сегодня стремится к одному, завтра — к другому, а овладев чем-либо, тут же теряет к этому интерес. Так что, похоже, тут ты не можешь помочь мне, чародей.
— Подожди, Оуэн… — Мирдин подплыл ближе. — Ты получишь много, много больше, чем даже можешь себе вообразить. Неувядающую радость, ощущения постоянно новые и свежие…
— Я верю тебе, колдун, — ответил Оуэн, не сбавляя шага.
— Я расскажу тебе, как все это начиналось, — зашептал Мирдин. — Слушай, рыжебородый… я когда-то правил этим народом, и это были мудрейшие, счастливейшие и самые могущественные из людей. Только одного боялись они — смерти и конца их великолепно устроенной жизни… А сделавшись вриколами, они покончили и с этими страхами. Не стоит много думать об обыкновенных серых людишках, ты и сам наверняка часто так рассуждал, ведь ты — отнюдь не заурядный человек. Ты поэт и мечтатель.
— Одна-две неопределенных мечты, — хмыкнул Оуэн, — и очень мало стихов.
— Но ведь ты осознаешь, что необычен. Ты уже достаточно знаешь человечество и понимаешь, что основная масса людей ничем не отличается от скота. И что плохого в том, что человек питается существами, которые ниже, чем ему подобные? Они ведь все равно смертны… почему бы вриколам не питаться ими? Они убивают друг друга из-за гораздо более ничтожных причин: из-за клочка земли, за неосторожное слово, из-за женщины…
— Если ты пытаешься убедить меня, что большая часть человечества глупа, то зря тратишь свой пыл, ибо тут я с тобой согласен, — отвечал Оуэн. Он на мгновение остановился, глядя в конец петляющей дорожки. — Я думаю, это твой дом, а?
— Я все равно выйду победителем, — зашипел Мирдин. — Я возьму верх, и тогда… ты пожалеешь, — ты, который отказался стать живым божеством.
— Твои вриколы вымирают, чародей, — отозвался Оуэн, нюхая воздух. — Ничего себе божества. Сколько же их еще осталось у тебя на службе?
— Немного, — ответил Мирдин. — Но достаточно. А ты, глупец, рассчитываешь пережить мою смерть? Я буду отомщен…
— Об этом я и говорю тебе все время, — сказал Оуэн. — У меня нет выбора, колдун.
— Оуэн!
Это была Ринель. Она стояла на пороге дома из белого камня, который Оуэн тут же узнал. Она, улыбаясь, прислонилась к дверному косяку, и прекрасные волосы ее все так же развевались от невидимого ветра.
— Сверни с дороги, Оуэн, — лепетала она, — только на минуточку… а потом пойдешь дальше. Никого не осталось, Оуэн… все или мертвы, или улетели наверх, чтобы не умереть… я одна. Мне одиноко… Оуэн…
Он смотрел на нее, потирая бороду тыльной стороной ладони.
— Ты и вправду была очень красивой женщиной, Ринель, — наконец сказал он ровным голосом.