— Думаешь, я смеюсь над тобой? — Мария Григорьевна догадалась, о чём он думает. — Ну и напрасно. Я совершенно серьёзна. Павел Григорьевич должен перед тобой извиниться, и я с ним поговорю…
— Не надо с ним говорить!
Мысль о том, что Савельев заявится сюда с извинениями, ударила как обухом. Кир аж подпрыгнул на кровати, да так, что одеяло сползло. Он покраснел, схватился за край одеяла, снова натянул его почти до подбородка.
— Не надо. Не говорите ему ничего. Не надо никаких извинений, тем более… Мария Григорьевна, — Кирилл заговорил быстро, путаясь в словах, стараясь не смотреть на неё. — Я вообще там… как дурак… я за вентиль руками… вот видите. А вентиль горячий, а у меня рукавицы, а я…
Он показывал ей свои руки в бинтах, смешно заикался и спотыкался, забывал слова, как будто русский язык ему был неродным, и теперь уж точно выглядел, как форменный кретин, а она только молча смотрела, и на красивых, чуть пухлых губах гуляла непонятная улыбка.
— Да-а-а, — протянула она, когда Кир иссяк, выплеснув весь запас слов. Покачала головой и усмехнулась. — Рукавицы, значит, забыл надеть, как дурак, так? А вот теперь скажи мне, Кирилл Шорохов, а у распрекрасного Павла Григорьевича что, были с собой рукавицы? Не было? Ну надо же! — Мария Григорьевна взяла со стола один из листков, на котором они вчера с Гошей записывали свои расчёты, повертела, странно хмыкнула, отложила в сторону и снова уставилась на Кирилла. — Знаешь что, не ломанись ты туда, Павел Григорьевич своими ручками бы за тот вентиль схватился, и это у него сейчас ладони были бы бинтами замотаны. Если б он вообще выжил, конечно. Так что…
Она резко замолчала, выпрямилась, и её и без того узкая и ровная спина стала ещё ровней, превратилась в туго натянутую струну, которую тронь — и она зазвенит, запоёт свою тонкую и тревожную песню. Взгляд Марии Григорьевны был устремлён в сторону двери, а там — Кир повернул голову и слегка вздрогнул — там, в дверном проёме, опершись о косяк, стоял Литвинов и, не отрываясь, смотрел… нет, не на Кира — Борис Андреевич смотрел на Марусю. Сколько он так стоял, кто знает, Литвинов, как дикий кот, всегда умел подкрадываться незаметно.
— Ну ладно, Кирилл, — Мария Григорьевна первой прервала повисшее молчанье. — Я смотрю, у тебя следующий посетитель. Не буду мешать.
— Ну что вы, Мария Григорьевна, — Литвинов схватился за ручку двери. — Я могу зайти попозже.
— Не стоит, Борис Андреевич. Я уже ухожу.
Кирилл смотрел на этих двоих и мало что понимал.
Они были до приторности вежливы друг с другом, как двое чопорных аристократов из занудного классического кино, куда Кирилла вместе с классом водили для знакомства то ли с мировым кинематографом, то ли мировой классической литературой. Слова легко соскальзывали с губ и тут же тяжело падали на ничем не покрытый бетонный пол — казалось, если прислушаться, можно услышать глухие короткие удары, одно упавшее слово, другое, третье… Всё неестественно ровно, спокойно и бесстрастно, только нет больше лёгкости в смешливой и быстрой Марусе, да грустят повзрослевшие чертенята в зелёных глазах Бориса Андреевича…
Литвинов надолго у него не задержался, и хорошо — излишнее внимание и так порядком утомило Кира. Если бы пришлось терпеть ещё и Бориса Андреевича, выслушивать его подколки и нравоучения, завуалированные издевательскими остротами, Кир точно бы не выдержал, сорвался и наговорил бы лишнего, а с Литвиновым надо держать ухо востро — кто знает, что на уме у этого мужика.
По счастью, особо дёргаться Киру не пришлось. Борис Андреевич был в этот вечер задумчив и на удивление немногословен. Уселся за стол, рассматривал разложенные перед ним графики и схемы, вряд ли что в них понимал, просто вертел листки в руках, заполняя бесполезными действиями затянувшиеся паузы.
Сейчас, после его ухода Гошины бумаги лежали на столе в полном беспорядке. Кир наклонился над столом, попытался хоть как-то прибрать разбросанные документы. Вспомнил, что вчера Гоша говорил, что попросит у каких-то ребят, из систем безопасности что ли, распечатать новые графики и схемы.
— Для наглядности, понимаешь, — пояснил Гоша. — Вдруг мы что-то упускаем, и иногда нужно посмотреть на задачу под другим углом, чтобы понять.
Видимо, Гоша и в самом деле нащупал этот «новый угол», потому что до того, как здесь похозяйничали сначала Мария Григорьевна, а потом и Литвинов, все графики, линейные, точечные и круговые диаграммы, листы большого формата с непонятными фигурами, похожими на разноцветную сетку (теперь Кирилл знал — это называется математическая модель), и уже привычные длинные распечатки с бесконечными столбиками цифр лежали в каком-то особом, специально выверенном порядке. Гоша, хоть и производил с первого взгляда впечатление слегка двинутого по фазе романтика и мечтателя, был тот ещё аккуратист. Это Кир — человек-бардак, а у Гоши всегда всё чётко, не подкопаешься.