Лаборанты прятали смущенные взгляды и старательно делали вид, что ничего не происходит и они заняты исключительно контролем медустройств.
Телохранители тоже выглядели какими-то растерянными.
Федор то бледнел, то краснел, переминаясь с ноги на ногу. И
старался не смотреть на происходящее прямо перед собой.
И только Антона Львовича совершенно ничего не смущало. В связи с особенностями своего физического состояния он настолько привык к фоновому присутствию обслуживающего персонала, что вовсе перестал его замечать. Все эти лаборанты, доктора, и охранники, постоянно вьющиеся вокруг его персоны, уже давно воспринимались патриархом скорее как элементы обстановки.
Так что для Антона Львовича прямо сейчас в его палате была только его семья.
Он не видел Федора, но чувствовал спиной, как тот корчится от ужаса и вздрагивает всякий раз, когда из груди Николая с новой силой вырывался особенно громкий крик.
Слабое семя. Такой не сможет удержать семью крепкой рукой. Впрочем, Антон Львович всерьез и не планировал передавать Федору какие-то реальные полномочия. Единственная роль, которую ему предстояло сыграть, была сугубо воспитательной. Между тем расширенные зрачки Николая бешено дергались, белки сверкали, тело, судорожно пыталось вырваться из скрипучих кожаных оков.
Крестоносец скрипел зубами от боли, но всеми силами старался не потерять сознание, чтобы вместе с ним не утратить связь с реальностью.
— Ты… Ты меня! Предал!!! — вырвался вопль из его груди, низкий и громкий.
— Ты — моя плоть и кровь, — последовал ответ Патриарха. — Часть меня. Часть семьи. И распоряжаться тобой, как и определить твое место и роль внутри рода — мое законное право, а не предательство.
— Я — не часть тебя… Я сам!!! — взревел Николай.
— Как ты смеешь в таком тоне говорить с патриархом! — донесся из-за спины Антона Львовича возглас Федора, который на фоне рычания Николая показался тонким и каким-то детским.
Губы Антона Львовича еле заметно дрогнули.
Вот поэтому его выбор и пал на Николая. Сильное, дерзкое семя. Только молодость еще слишком бурлит в его жилах, но крепкие корни скоро возьмут свое.
— Наступит время, и ты сам станешь распоряжаться телом семьи, как своим собственным, — прозвучал голос Антона Львовича из динамиков. — Иначе не бывает. Если ноги не слушаются головы, и руки творят, что им угодно, это тело никуда не сможет прийти, и ничего не сможет сделать. Твое право решить, чем ты станешь: сердцем семьи, ее мозгом — или больным, отравленным органом, который нужно удалить, чтобы все остальное осталось здоровым.
— Ты осквернил меня! — взревел Николай. — Храм тела… Храм тела Господень!.. Ты осквернил!
— Довольно бреда, ты не среди недоумков в пустоши! — на повышенной громкости вырвался голос патриарха из встроенных динамиков.
И в этот момент тело Николая замерло, крики стихли. Глаза расширились, потемнели, радужки заискрились неестественно-лазурным светом.
— Я… вижу… — прошептал он. — Вижу… Божью истину… — глаза его распахнулись еще шире.
— Николай? — окликнул его Антон Львович, и в этот раз в электронном синтезаторе голоса послышались тревожные нотки. — Николай!
В груди патриарха шевельнулась уже знакомая боль — предвестник очередного приступа.
Крестоносец тем временем медленно перевел невидящий взгляд на отца.
— Больше нет, — тихо проговорил он. — Как пешка, дошедшая до края доски, становится ферзем… Так рыцарь мечей, прошедший врата прозрения… стал пророком. Я вижу, отец. Вижу твой грех! — прошипел он, судорожно сжимая руками подлокотники своего кресла. — Кровь на губах. Кровавые руки… Как можно… Как можно хлеб раздавать такими руками?..
— Уколите уже ему сыворотку, мой сын бредит! — прикрикнул Антон Львович, чувствуя, как боль в груди нарастает. Пара лаборантов поспешили исполнять его поручение. В отблесках мониторов блеснула иголка шприца, и через минуту Николай Свиридов отключился, обмякнув на стуле.
— Отец, — дрогнувшим голосом проговорил Федор. — Он… он что, снова сошел с ума? Из-за этого интерфейса?
Антон Львович проигнорировал его вопрос. Вместо ответа он перевел взгляд на охрану:
— И выведите этого, — медленно, с трудом проговорил патриарх. — Он здесь больше не нужен. Сейчас же.
Когда охрана покинула лабораторию, из динамиков Антона Львовича донесся хрип.