- Э нет, у меня ещё остались вопросы. Во первых, против кого мы воюем и зачем они это делают? Во вторых, может вашей башни и без этих Хаоситов нужна помощь? Всё таки живая, многовековая постройка - это не просто тупой механизм, в котором можно заменить детали и всё. Это как человек со своим мышлением, целью и придурью, разве не так?
Варфоломей опустился на стул напротив Алексея, задумчиво повертел в руках эфирный маяк. В печи догорали угли, отбрасывая на его лицо неровные тени.
— Хороший вопрос. И сложный.
Он сделал паузу, словно подбирая слова, затем заговорил размеренно, будто излагал лекцию:
— Во‑первых, о «хаоситах». Мы не знаем их истинных имён. Не знаем, сколько их. Они не выступают открыто — только оставляют следы: повреждённые накопители, искажённые руны, эти… вкрапления хаотической энергии. Но мотивы… — он пожал плечами, — есть версии. Кто‑то считает, что они верят: башня должна измениться. Что её нынешний порядок — это застой, а хаос — путь к эволюции. Другие думают, что им просто нужна власть над её потоками. Как бы то ни было, они действуют тайно, методично, и пока мы лишь гасим последствия.
Варфоломей провёл пальцем по краю стола, где виднелись выгравированные символы — едва заметные, словно стёртые временем.
— Во‑вторых… да, ты прав. Башня — не механизм. Не в обычном смысле. Она живёт. Её камни помнят шаги тех, кто строил её века назад. Её эфирные жилы пульсируют, как кровь. Она реагирует на настроение города, на фазы луны, на… — он усмехнулся, — на наши эмоции, если мы достаточно чувствительны.
Он поднял взгляд на Алексея:
— Ты ведь уже почувствовал это? Когда прикасался к трещинам, когда восстанавливал цилиндр. Она отвечает. Не словами, но ощущениями. Тревогой, облегчением, усталостью.
Алексей кивнул. Он действительно ощущал это — неявное, но несомненное присутствие, словно за гранью восприятия билось второе сердце.
— Тогда почему её нельзя просто… спросить? — спросил он. — Почему мы гадаем, что с ней, вместо того чтобы услышать её напрямую?
Варфоломей вздохнул:
— Можно. Но это не так просто, как кажется. Башня говорит не языком людей. Её речь — это сны, предчувствия, образы. Чтобы понять её, нужно научиться слушать иначе. Не разумом, а всем существом. И даже тогда можно ошибиться.
Он наклонился ближе, голос стал тише:
— Некоторые из нас пытались. Были те, кто слишком глубоко погружался в эфир, кто начинал слышать башню слишком отчётливо. Они теряли себя. Становились… частью её. Или она становилась частью их. Не знаю, как точнее.
В печи треснуло полено, выбросив сноп искр.
— Так что да, — продолжил Варфоломей, — башня нуждается в помощи. Но не в том смысле, чтобы заменить «детали». Ей нужно равновесие. Чтобы её пульс оставался ровным, чтобы её сны не превратились в кошмары. Мы — её руки, её голос, её… врачи. А хаоситы — те, кто пытается разбудить в ней что‑то иное. Что‑то, чего мы не понимаем.
Он встал, потянулся к фляге:
— Теперь, если у тебя больше нет вопросов… отдых. Завтра нам предстоит услышать её громче.
- Почему нет, садись обратно будем выяснять. Раз я сюда попал, то значит для чего-то. Мне не кажется что хаоситы это кто-то другой. Возможно это часть людей кто принял подсознательное отторжение башни. На примере человека: чем старше он становится, тем больше у него появляются бзиков. Возможно, башня пытается закрыть свои неконтролируемые потоки и уничтожить, но это так не работает. Негативная сила, это тоже сила и её нужно куда-то девать, а если её запирать, то она будет вырываться наружу. К тому же. Вы думаете, что она само восстанавливается, но может есть теория о том, что эта система истощается? Ты скажешь, что вы всё перепробовали, но я вижу, что вы попросту пытаетесь заделать раны, не ища причину, при этом выставляя башню каким-то божеством, который отвечает за каждый механизм в городе. Просто если бы я один отвечал за всё предприятия, я бы тоже начал чудить.
Варфоломей медленно опустился на стул, его взгляд стал острым, сосредоточенным. Он помолчал, словно взвешивая каждое слово, затем заговорил — не спеша, будто выкладывал перед собеседником хрупкие артефакты.
— Ты говоришь вещи, которые… не все осмеливаются произносить вслух. Но в них есть зерно.
Он провёл ладонью по столешнице, будто стирая невидимую пыль.
— Во‑первых, насчёт «хаоситов». Ты прав: мы не знаем наверняка, кто они. Может, это те, кто почувствовал, что башня… давит. Кто услышал её сны и испугался. Или, наоборот, кто услышал и решил, что это их сны. Граница между «мы» и «она» иногда размывается.