Деметрио вспомнил запись времен переворота. Вот Сфорца тут стоял. Шутил, играл и добился своего. Наверняка же чувствовал себя в самый раз: и лапы влезают, и хвост помещается.
А он сам… предупреждали же его. Кретин царя небесного. Он тут разговаривал, смягчал, уступал — думал, что его размажут, но будут с ним разговаривать. Черта с два. Он для них только кукла, а кукловод — это кто-то другой. Сфорца или Максим. Настоящие люди, а не второй сорт. Нужно было лучше смотреть, внимательней слушать. Учил ведь историю — а вдуматься, к себе применить, слабо. Судя по выражению лица Джастины, он тут уже наговорил. Но отступать, показывать, что не хочешь боя — было ошибкой. Ну, будем надеяться, этот опыт кому-нибудь пригодится.
— Вы, кажется, занимались террористической деятельностью?
— Я был амнистирован. Кажется.
— За личные услуги господам да Монтефельтро и Сфорца? — вякнул некто неразличимый.
Твари. Стервятники.
Деметрио вскипел, сдержался — и разрешил себе не сдерживаться.
— Вообще-то, вместе со мной было амнистировано семь тысяч сто восемьдесят два человека, — неспешно выговорил он. — Вы можете считать, что оккупационная администрация слишком широко отметила некое приятное событие. Сеньора, желаю вам никогда не нуждаться в подобных личных услугах.
Он даже не играл. Просто сказал этой неразличимой суке то, что думал.
К его удивлению, кто-то зааплодировал. И кто-то этого кого-то поддержал.
Дева Мария, они, что, головы дома забыли? Они, что, не понимают, что их смотрят и слушают везде, а не только в Старом Свете. Да и здесь, в этом зале, кого-то проняло уже. Когда охотников слишком много, зрители начинают болеть за волка.
— Почему вы согласились на амнистию?
— Потому что для того, чтобы отказаться, нужно быть дураком и преступником. У страны появился шанс сойти с карусели — и сделать это без войны. Прикажете выбросить его на помойку? Большинство людей, с которыми я начинал, их почти всех их нет в живых, это рабочие из Сан-Хуана, металлурги, химики, конвейер — когда они пошли воевать, им было нужно только, чтобы их перестали убивать. Оружием или голодом. Вы за кого меня принимаете?
Я знаю, за кого. Но вы не рискнете сказать это вслух.
— Господин Лим, — а вот это голос опасный, — у нас еще много времени, скажите, пожалуйста, мог бы я испросить сорок пять минут для себя? Как раз до перерыва. Нынешняя беседа очень поучительна, но не способствует серьезному обсуждению.
Разве бык может сказать «нет»?
Этот не таится в темноте. Спускается по ступеням, садится за соседний столик, кладет планшет толщиной в лист бумаги, кивает техникам. Походка, жесты — как у дорогого журналиста. Почти. Респектабельность во всем, от зажима для галстука, до шнурков. И чем-то похож на самого Деметрио. Азиат-полукровка, кажется. Высоченный, стройный, полированный. Костюм цвета слоновой кости, лицо с тем же отливом.
— Позвольте представиться, я — Хоанг Ден Ань, заместитель председателя Комиссии по защите прав человека. — И корпорант, сразу видно. Джастина уже объясняла, что все они заместители, потому что старым законом запрещено занимать руководящие посты. — Можете звать меня Дэн, — все-таки журналюга… все повадки. — Скажите, Деметрио, разделяет ли большинство жителей Террановы ваше мнение об оккупационном режиме?
— Простите, Хоа… Дэн, я уже говорил, что мне не нравится слово «оккупация» — оно слишком многозначно. Нет, я думаю, что не разделяет. Двести лет внутренней смуты, перемежаемой вторжениями извне, два столетия карточных домиков и повальной нищеты — это хороший способ отучить людей загадывать на будущее. Спросите меня снова лет через десять.
Это если я еще буду здесь лет через десять. Хороший способ уйти от вопроса.
— То есть, большинство все-таки не поддерживает широкие инициативы корпорации-держателя концессии и не встречает эту политику с таким энтузиазмом, как вы?
Да, этот опасней всей своры, взятой вместе. Но с другой стороны, то, что я сейчас говорю, может стать дома… политическим курсом. На какое-то время. Даже без меня.
— Во-первых, я же сказал, Дэн, спросите меня через десять лет. Сейчас люди могут радоваться тому, что вокруг не стреляют. Что появилась работа. Что есть, с кем меняться и кому продавать. Что снова открылись школы — хотя в деревнях поглуше этим не все довольны, рабочие руки, сами понимаете. Что не пропадает свет — или что он появился. Что воду можно пить. Что сельский или заводской сход имеет все шансы не попасть под пулеметы, даже если перейдет дорогу кому-то большому. Это тот максимум политики, который доступен. А во-вторых, вы переоцениваете мой энтузиазм.