Энрике слушал, хотя пока и не улавливал, куда клонит коннетабль. Тем не менее он, поскольку это рассуждение показалось ему очень убедительным, в знак одобрения кивнул головой.
— И что из этого следует? — помолчав, спросил он.
— Следует то, — ответил Дюгеклен, — что два короля создают неразбериху и для начала нам надо свергнуть одного из них.
— Но мне кажется, господин коннетабль, что ради этого мы и воюем, — пояснил Энрике.
— Вы правы! Пока мы не одержали победы ни в одном из тех решающих сражений, в итоге которых король навсегда теряет трон, а до этого дня, что решит судьбу Кастилии и вашу судьбу, вы сами не можете сказать, король вы или нет.
— Это неважно! Я хочу быть королем.
— Ну и станьте им!
— Но позвольте, дорогой мой коннетабль, разве, пусть только для вас одного, я не являюсь истинным королем?
— Этого мало, необходимо, чтобы вы стали королем для всех.
— Именно это и представляется мне невозможным без победы в битве, признания меня армией или взятия большого города.
— Так вот, ваша милость, я уже подумал об этом.
— Вы?
— Да, я. Уж не считаете ли вы, что если я способен только сражаться, то не могу мыслить. Не заблуждайтесь. Я не только сражаюсь, но иногда и думаю. Вы ведь сказали, что вам необходимо ждать победы в сражении, признания армией или взятия большого города?
— Да, по крайней мере, выполнения одного из этих трех условий.
— Ну что ж, давайте сразу выполним одно из них!
— По-моему, коннетабль, это очень трудно, если не сказать невозможно.
— Почему же, государь?
— Потому что я боюсь.
— A-а! Если боитесь вы, то я никогда ничего не боюсь, ваша милость, — живо возразил коннетабль. — И не делайте ничего: делать буду я.
— Мы упадем с очень большой высоты, коннетабль, с такой, что уже не оправимся.
— Если только мы не рухнем в могилу, ваша милость, то вы, пока с вами будет четверка бретонских рыцарей и доблестный кастильский меч, всегда сможете подняться. Смелее, ваша милость, будьте решительны!
— О, уверяю вас, мессир коннетабль, когда придет время, я не дрогну, — сказал Энрике, глаза которого заблестели, едва перед ним наяву забрезжило осуществление его мечты. — Но пока нет ни битвы, ни армии.
— Верно. Но у вас есть город.
Энрике оглянулся вокруг.
— Где, ваша милость, в этой стране возводят на престол королей? — спросил Дюгеклен.
— В Бургосе.
— Отлично! Хотя мои познания в географии не слишком обширны, мне думается, ваша милость, что Бургос совсем рядом.
— Конечно, самое большее в двадцати-двадцати пяти льё.
— Значит, надо взять Бургос.
— Взять Бургос? — удивился Энрике.
— Да, Бургос. Если у вас есть малейшее желание получить этот город, я добуду его вам, и это истинная правда, как и то, что зовут меня Дюгеклен.
— Это сильно укрепленный, столичный город, коннетабль, — с сомнением покачал головой Энрике. — Там помимо дворянства живут крепкие буржуа — христиане, евреи и магометане, которые в спокойные времена враждуют, но сразу становятся друзьями, когда необходимо отстаивать свои привилегии. Одним словом, Бургос — ключ к Кастилии, и те люди, что получали там корону и королевские регалии, превратили город в неприступное святилище.
— На это святилище, если вам будет угодно, ваша милость, мы и пойдем, — спокойно ответил Дюгеклен.
— Друг мой, не позволяйте увлечь себя чувству любви и чрезмерного рвения, — возразил граф. — Давайте взвесим наши силы.
— На коня, ваша милость! — воскликнул Бертран, схватив под уздцы лошадь графа, которая забрела в заросли дрока. — В седло, и вперед, на Бургос!
И по знаку коннетабля бретонский трубач сыграл сигнал к выступлению. Первыми в седлах оказались сонные бретонцы, и от Бертрана, смотревшего на родных бретонцев с заботливостью командира и любовью отца, не ускользнуло, что большинство из них, вместо того чтобы, как обычно, окружить дона Энрике, наоборот, подчеркнуто выстроились рядом с коннетаблем, тем самым признавая лишь его истинным главнокомандующим.
— Час настал, — прошептал коннетабль, склонившись к уху Аженора.
— Какой час? — спросил тот, вздрогнув, словно его внезапно разбудили.
— Настал час, чтобы наши солдаты снова взялись за дело, — ответил Дюгеклен.