Аженор собрался с мыслями и начал грустную повесть, которую госпожа Рагенэль восприняла, ничуть не удивившись. Только тень печали еще сильнее и горестнее исказила черты ее благородного лица. Госпожа Тифания Рагенэль терпеливо выслушала эту тягостную историю.
— Хорошо, господин рыцарь, — сказала она (подавленные горем бретонцы стенали и громко молились), — значит, вы приехали по поручению моего супруга?
— Да, госпожа, — ответил Молеон.
— И за него, плененного в Кастилии, будет назначен выкуп?
— Он сам его назначил.
— Во сколько же?
— В семьдесят тысяч золотых флоринов.
— Это совсем немного за столь великого полководца… Но где он намерен достать так много денег?
— Он ждет их от вас, госпожа.
— От меня?
— Да. Разве не у вас те сто тысяч золотых экю, что коннетабль привез из последнего похода и положил на хранение в монастырь Мон-Сен-Мишель?
— Верно, господин гонец, именно столько денег он привез, но они истрачены.
— Как истрачены! — невольно вырвалось у Молеона, вспомнившего слова короля. — На что?
— На что, я полагаю, они и предназначались, — продолжала Тифания Рагенэль. — Я взяла у монахов деньги, чтобы вооружить сто двадцать воинов, оказать помощь двенадцати рыцарям нашей земли, воспитать девять сирот, а поскольку у меня ничего не осталось, чтобы выдать замуж двух дочерей одного нашего друга и соседа, то я заложила мою посуду и мои драгоценности. В доме осталось лишь самое необходимое. Но, несмотря на нашу бедность, я надеюсь, что не нарушила воли мессира Бертрана, и думаю, он одобрил и поблагодарил бы меня, будь он с нами.
Эти слова — «будь он с нами», которые благородные уста Тифания Рагенэль произнесли с нежностью и достоинством, исторгли слезы у всех собравшихся.
— Коннетаблю, сударыня, остается лишь поблагодарить вас, чего вы поистине заслуживаете, и надеяться на помощь Бога, — сказал Молеон.
— И его друзей, — послышалось сразу несколько голосов.
— Так как я имею честь быть верным слугой мессира коннетабля, — объявил Молеон, — я приступаю к выполнению задачи, которую мессир Дюгеклен возложил на меня, предвидя то, что и случилось. В моем распоряжении королевские фанфары, знамя с гербом Франции, и я отправляюсь в поездку по Бретани, чтобы провозглашать сбор выкупа. Все, кто жаждет увидеть мессира коннетабля свободным и здоровым, встанут как один и внесут деньги.
— Я это сделала бы сама, — сказала Тифания Рагенэль, — но будет лучше, если это сделаете вы, получив сперва разрешение у его милости герцога Бретонского.
— Я уже получил разрешение, мадам.
— Тогда, милостивые государи, — сказала Тифания Рагенэль, окидывая уверенным взглядом увеличивающуюся толпу, — как вы слышали, все, кто хочет проявить к этому шевалье интерес, который они проявляют к имени Дюгеклена, должны считать гонца от Бертрана своим другом.
— И первым буду я, — послышался голос всадника, только что подъехавшего. — Робер, граф де Лаваль, я даю сорок тысяч экю на выкуп моего друга Бертрана. Деньги я привез, их несут мои пажи.
— Пусть дворяне Бретани в меру своих возможностей последуют вашему примеру, великодушный друг, и коннетабль сегодня вечером будет на свободе, — сказала Тифания Рагенэль, умиленная подобной щедростью.
— Поедемте со мной, господин рыцарь, — обратился граф де Лаваль к Молеону. — Я предлагаю вам гостеприимство в моем доме… Сегодня же вы начнете сбор денег, и — даю вам слово! — их будет немало. Пусть госпожа Тифания побудет наедине со своим горем.
Молеон почтительно поцеловал руку благородной даме и, сопровождаемый благословениями народа, — люди сбежались сюда, узнав о его приезде, — последовал за графом.
Мюзарон был вне себя от радости. Он едва не задохнулся в объятиях бретонцев, которые хватали его за ноги и целовали его стремена, словно он был сеньором-знаменосцем.
Гостеприимство графа де Лаваля обещало слишком скупому и бдительному оруженосцу несколько славных дней, и к тому же Мюзарону — надо это признать — очень хотелось бы увидеть хотя бы отблески огромной кучи золота.
От общины к общине сборы быстро увеличивали массу денег. Скромная хижина отдавала дневной заработок; замок вносил сто ливров — стоимость пары быков; не менее великодушный и не менее патриотически настроенный горожанин отрывал от себя фамильное блюдо или кружева с жениных юбок. За неделю Аженор собрал в Ренне сто шестьдесят тысяч ливров и, вычерпав все деньги в округе, решил начать разработку другой золотой жилы.