— Я думаю, — вмешался Смельчак, боясь, вероятно, как бы Каверлэ не продешевил, — что эти храбрые, в большинстве своем опытные и благоразумные люди стоят никак не меньше пяти экю золотом на брата. Не забывайте, что почти у каждого из них пажи, оруженосцы и слуги, да еще по три коня.
— Ну и ну! — воскликнул Бертран. — Ваши офицеры живут лучше офицеров моего господина короля.
— Мы привыкли так жить, — заметил Каверлэ.
— И требуете на каждого по пяти золотых экю!
— По-моему, это самая низкая плата, какую можно было бы для них потребовать. Сам я хотел было просить шесть, но, раз уж Смельчак назвал цену, спорить с ним я не стану и соглашусь с тем, что сказал он.
Бертран смотрел на них, и ему чудилось, будто он снова торгуется с евреями-ростовщиками, к которым властелин посылал его выпрашивать небольшие займы.
«Проклятые негодяи! — думал он, тем не менее улыбаясь своей самой приветливой улыбкой. — С каким наслаждением я перевешал бы вас всех, будь на то моя воля!»
Потом громко сказал:
— Господа, я, как вы видели, обдумывал ваши требования, посему и слегка промедлил с ответом, но пять золотых экю на офицера вовсе не кажется мне чрезмерной платой.
— Ага! — крякнул Смельчак, удивленный сговорчивостью Дюгеклена.
— Так сколько у вас офицеров? — спросил мессир Бертран.
Каверлэ закатил глаза, потом снова заговорщически переглянулся со своими дружками.
— У меня тысяча, — ответил он.
Он удвоил цифру.
— А у меня восемьсот, — сказал Смельчак, подобно своему напарнику тоже удвоив цифру.
— И тысяча у меня, — объявил Клод Живодер.
Этот цифру утроил.
Другие командиры тоже не отставали от него, и число офицеров возросло до четырех тысяч.
— Выходит, один офицер на одиннадцать солдат! — восхищенно воскликнул Дюгеклен. — Черт бы меня побрал! Какую великолепную армию они нам создадут и какая в ней будет дисциплина!
— Да, верно, — скромно подтвердил Каверлэ, — армией мы управляем весьма недурно.
— Значит, на офицеров нам нужно двадцать тысяч экю, — подсчитал Бертран.
— Золотом, — вставил Смельчак.
— Черт возьми! — вырвалось у коннетабля. — Двадцать тысяч экю, решили мы, а если прибавить их к тем пятидесяти тысячам, о которых мы уже договорились, то получается ровно семьдесят тысяч!
— Правильно, счет точен до последнего каролюса, — подтвердил Смельчак, восхищенный легкостью, с какой коннетабль складывал цифры.
— Но… — начал было Каверлэ.
Бертран не дал ему договорить.
— Но, — перебил он, — я понимаю, что мы забыли командиров.
Каверлэ изумился. Бертран не только удовлетворял его требования, но и предупреждал их.
— Вы забыли о себе, — продолжал Дюгеклен. — Какое благородное бескорыстие! Но я, господа, о вас помню. Итак, давайте считать. Командиров у вас десять, так ведь?
Вслед за Дюгекленом наемники стали считать. Им очень хотелось наскрести десятка два командиров, но сделать это не было никакой возможности.
— Десять, — подтвердили они.
Каверлэ, Смельчак и Клод Живодер устремили взгляды к потолку.
— Что составляет, — продолжал считать коннетабль, — беря по три тысячи золотых экю на каждого, тридцать тысяч монет, верно?
При этих словах командиры, восхищенные, взволнованные, потерявшие голову от неслыханной щедрости, вскочили — они были обрадованы не только громадной суммой, но и тем, что их ценили в три тысячи раз дороже солдат, — и, потрясая своими громадными мечами и подбрасывая вверх шлемы, даже не кричали, а вопили:
— Ура! Ура! Монжуа, слава доброму коннетаблю!
«Ах, бандиты, — шептал про себя Дюгеклен, притворно опуская глаза, словно восторги наемников трогали его до глубины души, — с помощью Господа и нашей Богоматери Монкармельской я заведу вас в такое место, откуда никто не выберется».
Потом он громко объявил:
— Всего нужно сто тысяч золотых экю, благодаря которым удастся покрыть все наши расходы.
— Ура! Ура! — снова завопили наемники, чей восторг достиг апогея.
— Теперь, господа, — продолжал Дюгеклен, — вы располагаете моим словом рыцаря, что деньги будут выплачены вам до начала кампании. Правда, получите вы их не сразу, поскольку я не вожу с собой королевской казны.
— Согласны, согласны! — прокричали командиры, бурно радуясь тому, что все так складывалось.
— Значит, господа, решено: вы доверяете королю Франции под честное слово его коннетабля, — сказал Дюгеклен, подняв голову и приняв тот величественный вид, который заставлял трепетать даже отчаянных храбрецов, — и слово это нерушимо. Но мы, как честные солдаты, выступим в поход, а если к моменту вступления в Испанию денег не доставят, то у вас, господа, будет две гарантии: во-первых, ваша свобода, которую я вам возвращаю, во-вторых, пленник, который стоит сто тысяч золотых экю.