Они готовятся не к обороне. К большой войне.
Когда мы прибыли на площадь, Этараксийцев тут уже было много. Очень много.
Транспорт опустился не возле высокого дворца и не возле возвышения рядом с ним. Нас посадили напротив. На самом краю площади. Так, чтобы и показать формальное уважение, и в то же время не подпустить близко. Это решение было слишком явным, чтобы его не заметить. Нас не хотят подпускать к королеве раньше времени. Ни меня, ни Яну.
Мы вышли наружу. Над площадью держалась тишина. Если здесь и разговаривали, то только едва слышимым шёпотом. И очень многие косились на нас.
Долго ждать выступления не пришлось. Наверху, на высоком балконе дворца, распахнулись створки. Все сразу посмотрели туда.
Сперва показались слегка сияющие золотом рожки. Потом алые волосы. Затем лицо. Спокойное. Бесстрастное. С чуть отдающим золотом зрачками. Когда Саша вышла к перилам, я наконец увидел её полностью.
На девушке был бело-золотой церемониальный наряд королевы. Сама она теперь выглядела иначе. Если раньше Саша была просто уверенной в себе, сильной и красивой девушкой, то теперь в ней было другое.
Величие. Настоящее и не показное.
И в то же время я не мог не заметить, насколько сильно она изменилась. Это виделось не только в лице и в осанке, но и в том, как новая королева стояла и смотрела.
Стоило ей остановиться у перил, как взгляд Саши не пошёл по толпе, а сразу нашёл меня и Яну.
Я смотрел на девушку в ответ и вдруг понял, насколько сильно по ней соскучился. Вот уж точно, мы ценим большего всего только тогда, когда что-то теряем…
Саша смотрела на нас недолго. Спустя несколько мгновений она отвела взгляд, провела им по площади и заговорила ровным, спокойным голосом:
— Спасибо всем за то, что вы сегодня смогли прийти сюда.
Этараксийцы почти одновременно склонили головы, а затем выпрямились, вновь поднимая взгляды.
— Долгое время мы вели честную войну. Насколько эту войну вообще можно назвать честной, учитывая, что нас ударили в спину и исподтишка. После этого наш народ раз за разом тыкали в то, что мы должны подчиняться. Должны служить другим. Должны забыть о свободе. Но они зря надеются, что мы не ударим в ответ и не дадим им прочувствовать того же! Сейчас, когда мы организуемся и соберём все свои силы, все они дорого заплатят ту цену, за которую страдал наш народ!
Толпа поддержала её тихим волнением и радостью. Саша оглядела площадь и продолжила:
— Сегодня я к вам также с необычной новостью. Не так давно, в результате вылазки по спасению наших родных, нам удалось захватить тех, кто пытался прорваться к нашей планете и тех, кто удерживал наших сородичей, — произнесла девушка всё с тем же спокойствием, медленно осматривая площадь. — Тех, кто решил, что им всё позволено и они могут позволить себе распоряжаться чужими жизнями!
Она чуть качнула головой и пару секунд помолчала, словно обдумывая свои слова, а затем всё же закончила:
— Я хочу объявить о казни, которая состоится вечером.
По площади снова прошёл едва заметный шелест. Но слышалось в нём снова не волнение, а радость.
Я стоял и слушал.
Ситуация хуже, чем я предполагал…
Публичная казнь. Прилюдная смерть множества людей. Старый, варварский инструмент, которым «поддерживают» толпу в тяжёлые времена. И при этом невероятно рабочий. Когда народ загнан и в нём слишком много страха, ярости и бессилия, подобное действительно может дать ему то, чего он жаждет: ощущение силы, возмездия и понимание, что врага можно схватить, унизить и убить, тем самым доказав самим себе, что всё ещё сильны и не сломлены, а также способны на многое.
Вот только это путь в никуда. Да, врага надо убивать, но не казнить массово и прилюдно. В войне прежде всего важно сохранить свою человечность, какой бы бесчеловечной война не была. Иначе… Иначе можно потерять то единственное, что осталось в этом хаосе. Себя.
Я быстро пробежался взглядом по Этараксийцам.
Они полностью поддерживают свою королеву.
Это читалось во всём. В гордости. В прямых спинах. В жёстких взглядах. В сжатых кулаках. В том, как они уже заранее ждали крови и не стыдились этого. Этараксийцы хотели увидеть смерть тех, кто мучил их женщин, убивал детей и стариков, ломал их семьи, вырывал из их жизни связь за связью.
Саша тем временем продолжала, и когда она закончила, площадь взорвалась криками. Громкими, яростными и… Почти голодными до жестокости.