Эверихальд мысленно вздохнула, жалея, что не выйдет постоянно говорить на родном языке – таком красивом, мелодичном, певучем и удобном. Однако даже несколько слов, произнесённых на нём, принесли облегчение.
- А почему так? – ожидаемо поинтересовался менталист.
Эверихальд усмехнулась. Что ж, она сама дала информации больше, чем требовалось для ответа на его вопрос, потакая такому знакомому и понятному ей научному интересу, что так часто разгорался в ней самой. Так что сама и виновата, что у него появились новые вопросы.
- Мы… как маги среди людей, - попыталась объяснить Эвери. Это не так-то просто – объяснить человеку, что и как заведено у нечисти. Особенно когда сама только слышала об обычаях нечисти от матери, но никогда не наблюдала вживую. – Хотя, если отбросить маленькую вероятность того, что найдётся какая-нибудь крохотная горстка драконов в Вечных Землях, то вернее будет говорить, что я среди нечисти как маг среди простых людей. Я сильнее, быстрее и ловчее любого эльфа, оборотня, фейри, дроу, сильфиды, феникса, гнома и так далее. Что уж говорить о полуразумной и неразумной нечисти. Я могущественнее. Я – возлюбленное дитя Треликой даже без благословения, как и любой лунный дракон. Поэтому лунных драконов уважают и почитают в кругах нечисти. А наш язык считают священным. Только фейри разговаривают и молятся на своём, потому что вторые после лунных драконов. Говоря проще, лунные драконы – избранные творения Треликой, милорд.
- А ты ещё и благословлена ею, - хмыкнул менталист.
- Я давно задумывалась об этом, - кивнула Эверихальд. – Но… Если я действительно единственная, кто остался от нашей расы, то причина благословления более, чем ясна.
- Лунные драконы, - задумчиво протянул менталист. – А не лунные бывают?
- Бывают, - подтвердила Эверихальд и, не сдержавшись, добавила. – Но если они вымерли тоже, то я лишь порадуюсь, - увидев, как заинтересованно подался в её сторону менталист, Эвери поняла, что придётся объясняться. – Битва богов против сына Таарона и Бездны, что он подчинил. Создания Треликой тоже принимали в ней участие, хоть люди и предпочли забыть, как мы с ними тогда объединились на некоторое время. Но и среди наших нашлись предатели, которые были прокляты Треликой. Чёрные драконы – потомки драконов-отступников.
Вот так, с бесчисленными вопросами и ответами, они и доехали до города.
- Думаю, что закупиться стоит здесь, - произнесла Эверихальд, когда знакомые стены показались в пределах прямой видимости. – Дешевле будет.
- Денег достаточно, - хмыкнул менталист.
- Это не значит, что ими стоит сорить, - парировала Эвери. – В качестве местных товаров я уверена, как в трёх обличиях Треликой.
Пока менталист договаривался со стражами, чтобы те порталом доставили его жеребца ему в имение, Эверихальд прощалась с Алько. Чувство при этом было такое, словно отрывалась от леса окончательно, хоть и знала, что это невозможно, сама ведь говорила об этом менталисту. Пока одна Хранительница жива, другой быть не может. И всё же это было больно. Слишком больно. Хотелось задержать Алько, который тоже не хотел уходить, ещё хотя бы на пол часа, хоть ненадолго продлить иллюзию того, что она вовсе не уходит из леса. Ещё и Алько упрямился, а заставить себя откровенно гнать его она не могла. Ей впервые не хватало на что-то силы воли.
Прислонившись лбом к лобешнику давнего друга, она гладила его морду между рогов, тихо уговаривая:
- Иди же, Алько. Я не хочу этого делать, но сделаю. Я уйду. И обещаю, что вернусь, чего бы мне это ни стоило. Со мной всё будет хорошо.
Олень издал тихий рёв. Эверихальд зажмурилась, переламывая себя и сглатывая колючий ком, подступивший к горлу. Она должна! Должна добраться до Архимага, отомстить за мать, защитить брата! А для этого надо уйти.
За спиной раздался тихий деликатный кашель. Эверихальд глубоко вдохнула, не позволяя предательским слезам наворачиваться на глаза и выдохнула, чуть прихлопнув ладонью по могучей шее Алько:
- Всё, давай, беги. Не рви сердце ни мне, ни себе.
Издав на прощание последний жалобный рёв, Алько наконец развернулся и побежал в сторону леса. Эверихальд крепко сжала кулаки, выдохнув сквозь зубы, смотря ему вслед. Менталист не торопил, всё понимая, но именно в этот момент девушка почти ненавидела его за это самое понимание. Не должен, не должен он видеть этой её боли, этой слабости. Но видел. Оставалось лишь надеяться, что ему единственному хватит на это сил из менталистов – определять эмоции по ауре, кажется, сугубо их привилегия.