- Это была моя идея, миледи, - спокойно и предельно убедительно ответила девушка. – Я сама решила притвориться Его Величеством с целью ввести бунтовщиков в заблуждение. Ваш кузен напротив хотел отговорить меня, но вовремя понял, что нет смысла тратить время на бесплодные препирательства.
Ей вовсе не хотелось становиться камнем преткновения между канцлером и его кузиной, а значит, нужно убедить Кавинтьель, что она, Эвери, действительно действует исключительно на добровольных началах.
- Сами? – приподняла брови леди.
- Сама, - кивнула Эверихальд.
- Вы понимаете, что могли погибнуть? – голос Стальной леди неожиданно едва уловимо дрогнул.
«Она что, считает меня совсем глупой? И почему это вообще имеет для неё значение?» - непонимающе подумала Эверихальд.
- Погибнуть во имя спасения короля – большая честь, леди Кавинтьель, - вслух сорвались с губ слова, которые были бы чрезмерно пафосными, если бы не их абсолютная искренность.
Конец первой части первого тома.
Часть вторая. Глава №1. Дикое сердце
Четыре с лишним года спустя...
На первый взгляд Эверихальд была погружена в изучение своих записей, но только те, кто хорошо её знал, могли понять, что на самом деле мысли её витают где-то далеко. Ей следовало бы думать о грядущем через несколько минут практическом экзамене по боевой магии - на четвёртом курсе им следовало убить случайно выпавшего по жребию демона низшего порядка, ведь расправа над тварями из разломов Мироздания входит в число специализаций боевиков, но девушка не могла заставить себя сосредоточиться. С каждым днём ею всё больше овладевала тоска. За эти четыре года она так ни разу и не навестила свой лес. Слишком хорошо понимала, что стоит ей проявить слабость и побывать там, и вернуться к людям будет слишком нелегко. Она не доверяла самой себе, а потому держала свои желания и чувства в стальном кулаке. А ещё если об этом её визите прознает дядя - а он прознает, не стоит его недооценивать - то поймёт, что лес - её слабое место. И уничтожит его, а жить со знанием, что стала причиной гибели леса, она вряд ли сможет. Вот и оставалось только тихо гаснуть, не смея роптать на судьбу. Что жаловаться, когда сама выбрала этот путь? Немного легче становилось летом, когда они с Ником сбегали и мерили дороги Аранта под личинами бродячих менестреля и танцовщицы. Однако это всё равно было не то. Маленький глоток свободы, лишь дразнящий болящую душу. И сейчас был один из тех моментов, когда тоска ядовитой гадиной поднялась в душе и никак не желала отступать, засыпая обратно. Очень невовремя.
Почувствовав, что за ней наблюдают, она подняла голову и пересеклась взглядом с менталистом, сидящим с другими мэтрами на среднем ряду сидений противоположного от неё конца шестиугольной тренировочной Арены. В виду опасности подобных экзаменов на них должны были присутствовать все мэтры для подстраховки, так что то, что опекун здесь, девушку не удивило. Но почему он смотрит сейчас на неё, да ещё и так задумчиво и будто печально? Что-то случилось? Привычное чувство тревоги, которое теперь не покидало её почти никогда, сжало сердце, будучи приправленным привычкой всегда ждать худшего, которую выработала в ней жизнь среди людей.
Глядя на свою подопечную, Ален не мог не сочувствовать ей. За эти четыре года Эверихальд так ни разу и не была в своём лесу. Наверное, боялась, что не сможет заставить себя вернуться к людям. Но в дали от Древнего леса она тихо и медленно угасала. Её чуть оживляли проделки с Николасом и этой её Ири, от которых на ушах порою стояла вся Академия - чего стоил один лишь танец дюжины воскрешённых умертвий, обряжённых в людские наряды, которым они "порадовали" публику на прошлую ночь Перемены Года, чуть живее она выглядела по возвращению из очередного летнего загула с Ником, но в основном картина удручала любого, кто знал её достаточно хорошо. Потухший, холодно-равнодушный взгляд, в котором всё реже вспыхивали искры какого-либо чувства, чуть поджатые губы, вечная отстранённость, словно уже ничего не могло её взволновать... Безразличное ко всему ледяное совершенство. И от осознания, что он ничем не может ей помочь, было тошно. Ален уже год как признался самому себе, что его чувства к Эверихальд выходят за рамки привязанности опекуна к подопечной или любви хорошего друга. Он любил её, любил всем сердцем и беззаветно. Любил тихо, молча, понимая, что она - птица слишком высокого для него полёта, но очень хотел ей помочь и совершенно не представлял как. Его маленькое совершенство страдало, как бы он ни старался заботиться о ней, а он был перед этим совершенно бессилен.