Последние четыре года дались нелегко и ему, и Вито, и Дориану, и ей. Постоянные волнения среди народа, которые приходилось успокаивать, сомнительные идеи среди дворянства - и то, и другое, дело стараний, конечно же, Архимага - в последнее же время ещё и недружественные соседи стали проявлять подозрительную активность и один болван допустил утечку данных. По глупости, не по подлости. Отстранили, конечно, но утечка-то уже есть и с этим нужно что-то делать. И одновременно со всем этим подковёрная война с Архимагом, в которой ни одна из сторон никак не могла одержать верх. Но основной удар всё равно пришёлся на титулованных близнецов, как ни пытались Ален с Дорианом помочь им. Вито, как королю, приходилось держать под контролем всё и вся, из последних сил не давая в Аранте воцариться бардаку, на который Архимаг и делает ставку, а Эверихальд смогла заставить Архимага окончательно принять решение сначала убрать её и теперь уже сложно было сосчитать все случаи, когда она оказывалась по "воле случая" на грани жизни и смерти, это если не брать в расчёт "случайности", которых ей удавалось без потерь избегать почти каждый день. У Архимага, как и у неё, был на редкость изворотливый ум. Но когда тебя пытаются убить почти ежедневно, а порой и по несколько раз на дню... Страшно представить, как это должно выматывать.
Почувствовав его взгляд, Эверихальд подняла голову, холодно посмотрела ему в глаза и вопросительно заломила бровь. Этот холод - всё, чего ему удавалось удостаиваться за редким лишь исключением. Хотя иногда ему и казалось, что Эвери смотрит на него чуть теплее, чем обычно, но чаще всё-таки складывалось впечатление, что он её раздражает, но она это скрывает как истинная леди. Ещё и боится. До сих пор боится. Ален чуть улыбнулся, качнул головой и отвёл взгляд, уже привычно пряча боль, которую она, сама о том не зная, ему причиняла.
Не мог наш древний лорд знать, что раздражает её вовсе не он, а те мысли и душевное смятение, причиной которых порой становится и которых Эверихальд никак не могла самой себе объяснить, и об особых обычаях нечисти тоже ему было неведомо, вот и давил в себе порывы, которые считал безнадёжными.
Порой у Алена возникало ощущение, что перед ним не юная двадцатилетняя девушка, а взрослая, уставшая, измученная и от того внешне заледеневшая, чтобы скрыть свою муку, женщина, запертая в молодом теле. "И тем не менее я не знаю сердца горячее, чем у неё," - с печальной тоской подумал он. - "И сердце это пылает долгом и безусловной любовью к брату. Такая преданность долгу редка даже для взрослого мужчины, а уж для юной девчонки... Нет, такой как она больше точно нет. За все четыре столетия я, встречавший множество удивительнейших личностей, не знал никого, подобного Её Высочеству. И теперь остаётся лишь любить её издалека, никогда даже не думая посягнуть на это верное пламенное сердце, которое она отдала только брату, лесу и долгу. В этом сердце для меня места не найдётся".
В очереди на выполнение задания Эвери была третьей, но дурное предчувствие, возопившее об опасности, едва не заставило вскочить на ноги уже когда на Арену вышла Аника. С момента того покушения на брата они с Мовельерро стали не подругами, но чем-то, возможно, даже более важным - двумя существами, которых связала друг с другом честь. Между ними случались стычки, но это скорее был обмен ядом ко взаимному удовольствию, и если обнаруживался кто-то со стороны, кто решал прицепиться к кому-то из них, то девушки выступали друг за друга единым фронтом с не меньшим пылом и азартом, чем ругались между собой. И прямо сейчас наследнице древнего рода грозила опасность. Мысленно призвав себя к порядку и усмирив чувства, с непринуждённым видом огляделась и, не найдя для этого чувства невнятной, но острой тревоги ни единой причины, Эверихальд машинально погладила свернувшуюся на скамье Кони, пригревшуюся и задремавшую на солнце. Нужно было кого-нибудь предупредить, но что она скажет? Кто ей поверит? "Менталист", - молнией скользнула в сознании мысль и девушка, точно зная, что опекун внемлет предупреждению, снова встретилась с ним взглядом, привлекая к себе его внимание слабым ментальным зовом, не оформленным в слова или намерения. Когда тот тоже повернулся к ней, одними губами произнесла: