- А, конечно, - улыбнулась Эверихальд и призналась. – Ещё не привыкла, что наконец оказалась там, где чтут заветы Треликой.
Ано́рин же, наблюдая за гостьей, сделала для себя небольшой вывод: «Хорошая девочка, правильная. Только изнутри вся замёрзла и даже среди нас оттаивает с трудом. Интересно, стоит ли говорить ей, что Владыка хочет познакомиться с ней лично и потому будет гостем нашего Дома на этих танцах? Нет, не буду. Он же не зря просил не говорить прежде времени. Да и она снова покроется льдом раньше времени, а ей отдохнуть надо как следует. Совсем её люди замучили. Но ничего, здесь, на земле Треликой оживёт. Как бы убедить её здесь и остаться? Ей же лучше будет, а мы с радостью примем её своей ветвью».
К полнолунным танцам Эверихальд готовили как к какому-нибудь балу, но вот странность – её всё это не утомляло. Не вызывали раздражения и желания поскорее со всем этим покончить ни долгое омовение со втиранием в кожу и волосы самых разных масел и настоек, ни суета вокруг служанок, ни возня с причёской, которую она в этот раз сделала свободной – просто сплела сеть из тонких прядей поверх распущенных волос – и украшениями, ни даже одевание. Нет, она впервые искренне наслаждалась всем этим. «Это потому, что я точно знаю, что я буду праздновать то, что действительно считаю праздником, в обществе друзей, а не лицемеров,» - поняла она, когда с блаженной улыбкой разнеженной на солнце кошки лежала в купальне.
Платье ей предложили такое, что ей впервые не захотелось сменить женскую одежду на мужскую. Полу-прозрачная, нежная и невесомая белоснежная с серебром ткань тремя свободными, но не бесформенными слоями облегала бюст, не скрывая тонких плеч и острых ключиц. Лёгкой, словно намеренно небрежной, лоскутной и складчатой по низу юбкой спадала в те же три смешанных, сдвинутых и неравномерных слоя от тонкого серебряного пояска с хрупкой на вид замысловатой изумрудной пряжкой. А летящие, длинные и очень широкие рукава держались на обхватывающих плечо тонких серебряных цепочках, крепящихся к ткани под подмышками. И ко всему этому никаких громоздких гарнитуров или удушья корсетов, никаких мешающих чувствовать землю под ногами туфель, а лишь венок из белоснежного жасмина, что цвёл у фейри круглый год, и четыре тонких изумрудных в цвет её глаз и пряжки пояска браслета из сцепленных между собой маленьких гранёных ромбиков – два на запястья и два на лодыжки. И вот это простоватое, да ещё и неприличное из-за своей длины с точки зрения светской леди платье нравилось Эверихальд куда больше, чем любые корсеты и кринолины. В нём она выглядела собой, а не безупречно-красивой статуэткой.
«Видел бы меня менталист,» - промелькнула совершенно неуместная мысль при взгляде на своё отражение, мешаясь с привычной тоскливой болью. – «Наверное, такой я бы понравилась ему куда больше, чем в привычных ему нарядах. Такая я настоящая. И мама. Видела бы она меня сейчас. Ещё пара-тройка лет и я стану совсем как она».
Пока готовились, говорливые служанки обмолвились об интересном обычае, связанном с ночью полнолуния у фейри. Каждый на фестивале, исключая беременных и совсем маленьких детей, должен был прыгнуть через праздничный костёр. И если огонь, освещённый Луной, не сжигал прыгающего, значит прыгающий чист. А если прыгала пара и их руки не расцеплялись, то ждёт их долгая и счастливая любовь. И крыльями помогать нельзя.
- И многих сжигал на вашей памяти огонь? – с улыбкой поинтересовалась Эверихальд, втирая в волосы розовое масло.
- Нет, не многих, - качнула головой молоденькая веснушчатая служанка. – На полнолунные танцы редко кто приходит с нечистыми замыслами, это ведь большой грех. Только если совсем злодей, в такую ночь дурное замышлять.
- Но вас огонь точно не сожжёт, - хмыкнула другая, постарше.
- Вас, лунных, слишком мало, чтобы вы ещё и сгорали, - подхватила весело третья. – Да и в принципе было бы странно, если бы драконы могли сгореть.
По купальням разнёсся звонкий смех четырёх девушек. Ну да, сгоревший дракон это всё равно что утонувшая русалка.
Ночь встретила шумом пёстрой толпы, лёгкой прохладой, сиянием костров и музыкой. Музыкой, так непохожей на чинные и приличные мелодии человеческих балов, дикой, свободной музыкой и такими же песнями. Кричали, расхваливая свой товар, торговцы, смеялись взрослые и дети, танцевали вокруг костра молодые и старые. На неё оглядывались те, кто её ещё не видел, с любопытством разглядывая, признав в ней лунного дракона, и те, кто уже видел, радуясь ей как лучшему другу, но в отличии от человеческих светских мероприятий, замороженной равнодушной куклой она себя так и не ощутила. Здесь никто не считал её лишней. «В этом главное отличие,» - чувствуя себя лёгкой как пёрышко, подумала Эверихальд, любя в эти мгновения весь мир. – «Здесь рады всем. Всем, кем бы кто ни был. Наверное, появись здесь и сейчас заблудший каким-то чудом человек, и его бы гнать не стали, а после, утром, стали бы думать, как помочь ему вернуться домой». Влившись в круг танцующих вокруг костра, она просто отдалась музыке, чувствуя лишь как наполняет её силой свет полной Луны.