На лице Сансы были ужас и отвращение, но мать виновато опустила глаза, не выдержав взгляда
— Мейстер сказал, что, если повезет, через год боль пройдет.
— Больно? — Арья, в отличии ото всех за столом, неотрывно смотрела на руку.
Джон выдавил из себя улыбку.
— Кажется, теперь я тоже левша. Когда подрастешь, нас могут принять за близнецов.
Взгляды Джона и Арьи пересеклись, и Робб почувствовал себя лишним.
— Отец, — тонким голосом заговорила Санса, — я сыта, могу я пойти в комнату?
С ней ушла и мать, а Брана уже давно увела нянька — когда-то она нянчила Джона, но не Робба.
— Ты не сможешь фехтовать левой рукой так, как правой, — прямо заявил сир Родрик.
— Фехтовать — может, и не смогу, — ответил Джон стальным голосом, — но драться буду не хуже.
На следующий день он появился на уроках фехтования.
Когда Джон уезжал с отцом, он мог одолеть почти любого — несколько раз он сумел побить даже Харвина, бывшего на пять лет старше; Робба сир Родрик заставлял тренироваться с бревном и деревянным мечом, а Джон в это время сражался затупленной сталью в настоящих учебных схватках. Иногда Робб сходился с братом, но неизменно проигрывал.
Теперь все было наоборот. Джон почти все время колотил бревно, пока его ровесники фехтовали друг с другом. Но если Робб раньше постоянно отвлекался, заглядываясь на чужие схватки, то Джон, когда Робб на него только не смотрел, был полностью поглощен избиением бревна, ломая один меч за другим. А в схватках он выигрывал лишь одну из четырех.
Драться Джон тоже стал иначе. Правую руку он прятал за спину — даже щит ей удержать у него не выходило — и становился к противнику едва ли не боком. Сир Родрик ругал его, поначалу, но по-другому у Джона выходило лишь хуже. От ударов Джон предпочитал уворачиваться: щита-то не было, а блокировать у него выходило не всегда. А вот атаковать он стал, пожалуй, даже лучше. Не мечом, конечно, левая рука Джона была слабой — Сноу бил ногами и умудрялся делать это, даже когда дрался в доспехах.
Сир Родрик называл это грязным стилем.
— Так сражались бандиты на Ступенях, — вспоминал он, — В этом нет чести.
Джон в ответ почему-то взъярился.
— У него есть две руки, а у меня ноги — как по мне, все честно!
Звучало и правда честно, однако пинаться он переставал, хотя бы до следующего дня.
Выздоровев, Джон изменился. Он стал реже улыбаться, меньше говорить. После того обеда начал шарахаться от матери, будто у нее клыки выросли. Он и раньше ее побаивался, но теперь в присутствии леди Винтерфелла Джон не издавал ни звука и старался как можно быстрее уйти.
С Роббом он играл все меньше и сторонился Теона, нового воспитанника отца.
Теон Грейджой Роббу нравился. Он был старше, но ненамного, умел шутить — казалось, он мог найти забавным что угодно — и охотиться.
Теон научил Робба как быстро стрелять из лука, научил поправляться на ветер, научил метать топор. А вот Джона Теон невзлюбил.
— Робб, почему вместе с тобой, наследником Севера и мной, наследником Железных островов, упражняется бастард? — громко спросил Теон.
При сире Родрике он так говорить не отважился бы, но старый рыцарь еще не пришел во двор, и Теон говорил в полный голос. Робб бросил взгляд на Джона — тот, как всегда, молотил бревно еще до того, как все пришли, и, кажется, ничего не слышал.
— Нам, стало быть, тут тоже быть нельзя? — грозным голосом спросил Харвин.
Сын конюха был старше Теона и возвышался над ним на полголовы, но Грейджой лишь усмехнулся.
— Разве ты бастард? Твои родители верно служат Старкам, как и родители каждого из вас, — Теон окинул взглядом полторы дюжины парней, — у вас верность в крови. Скажи мне, Харвин, будущий гвардеец Винтерфелла, что в крови у бастарда?
— Попробуй пустить, кальмар, и узнаешь! — прорычал Джон, каким-то чудом оказавшись в двух шагах.
Его глаза потемнели от гнева, став похожими на уголь.
— Предлагаешь драться на палках, маленький ублюдок? — усмехнулся Теон. — У матери научился?
Вот тогда Робб действительно испугался. Никто в замке не говорил о матери Джона плохо. О ней вообще никто никогда не говорил.
Казалось, от ярости Джон не мог даже говорить.
— Бери. Меч, — выдавил он.
На Грейджое были длинный акетон и стальные поножи, а Джон был в одной только рубахе и штанах. Обычно он одевался, пока остальные разминались. Теон взял затупленный полуторный меч и встал перед Джоном, в насмешку опустив руки.
Джон ткнул мечом Теону в лицо так быстро, что тот едва успел отбить удар и отшатнулся. Едва он потерял равновесие, Джон пнул его в ничем не прикрытое колено, а потом коротко дернул кистью, и деревянный меч, заставив воздух засвистеть, ударил Теона в ухо.
Грейджой, согнувшись, попятился и отмахнулся от Джона широким ударом — тому пришлось отпрыгнуть и отклониться назад — меч Грейджоя был длиннее почти на целый фут.
Кровь капала из рассеченного уха на землю.
— Любишь драться грязно, бастард?
Джон не ответил. Он молчал и смотрел на Теона взглядом, который Робб никогда не видел. Грейджой шагнул вперед и ударил сверху вниз. Джон ушел влево и уколол в ногу — туда же, куда пинал. Попал.
Еще пять вдохов Джон отвечал на удары Теона легкими тычками, уворачиваясь, а потом все закончилось. Джон не успевал уклониться и поставил блок, но деревянный меч, жалко треснув, сломался, и удар пришелся по правому плечу.
Джон не успел отступить и Грейджой ударил его кулаком в нос. Пошла кровь. Джон сделал шаг вперед.
— Ну и вонь, — скривился Теон. — Твоя мать, должно быть, выпила море семени, раз несет даже от тебя.
— Ты мертв, Грейджой, — ледяным голосом проговорил Джон.
Обломанный меч упирался Теону под подбородок, — И ты больше никогда не будешь говорить о моей матери.
Теон показался Роббу испуганным, но ответил он твердо:
— Я уже все сказал.
Джон указал себе на лицо, по которому стекала кровь.
— Я не слышал. Будешь повторять?
Теон отвел взгляд.
— Нет.
Джон разжал руку и позволил обломку упасть. Вытер кровь рукавом. И вернулся к бревну, взяв другой меч.
Часом позже сир Родрик отвел уставшего Робба в сторону от упражнявшихся. Он казался странно спокойным.
— Скажи мне, кто такой Джон Сноу?
Робб удивленно поднял брови.
— Бастард моего отца.
Кажется, сир Родрик хотел услышать не это.
— А тебе он кто? — раздраженно спросил он.
— Мой брат.
— Тогда скажи мне, почему ты молчал, когда мать твоего брата оскорбляли?
Робб почувствовал, как краснеет. Джон никогда не просил защиты. И его мать была Роббу никем. И Теон вполне мог говорить правду.
— Я не знал, что должен был что-то говорить, — стыдливо пробормотал он.
— Вечером ты пойдешь к отцу и слово в слово передашь все, что было сказано.
* * *
Джон открыл глаза.
Ставни на окне были закрыты, в очаге еще теплился слабый огонек, бросая дрожащие алые отсветы по всей комнате.
Со стоном Джон сел на кровати и спустил ноги вниз. Он не сомневался — сейчас еще ночь. Если повезет, то час волка, но скорее всего, час совы. С тех пор, как перестал пить маковое молоко, Джон ни разу не спал до утра.
Посидев, чтобы дать утихнуть пульсирующей боли, он сполз на пол. Опустившись на колени, нашарил под кроватью корыто. Грейджой несколько дней назад сказал, что Сноу настолько трус, что нуждается в двух ночных горшках. Воспоминания о железнорожденном наполнили Джона злостью, прогнав остатки сна.
В корыте была вода со льдом. Джон носил перчатку даже ночью, чтобы не повредить заживающую кожу; так, по крайней мере, сказал мейстер Лювин, хотя Джон думал, что перчатку на него надели, чтобы он не пугал служанок своим увечьем — он не был против, на руку было противно смотреть даже ему самому. Стянув ее, Джон опустил руку в воду и наконец почувствовал облегчение.
Ожог болел постоянно. Даже маковое молоко не могло убрать эту боль, к тому же, пить его слишком много нельзя.