— Алёшу расстреляли на следующий день. За то, что бросил камень в немецкого офицера. Камень. Маленький, с дорожную гальку. Даже не попал. Но офицер разозлился. Вытащил пистолет и выстрелил. Один раз. В голову. Алёша упал. Лежал в пыли, кровь текла, смешивалась с грязью. А я стояла рядом. Смотрела. И ничего не могла сделать. Просто стояла.
Она подняла глаза. Посмотрела на Воронова. В этих глазах было что-то страшное — пустота, которая всё поглощала.
— После этого я ничего не чувствую. Убиваю немцев — не чувствую. Вижу, как умирают наши — не чувствую. Как будто внутри что-то сломалось. Или сгорело. Осталась только работа. Я прицеливаюсь, стреляю, считаю. Сорок три убитых. Сорок три. За Алёшу. Но мне не легче. Потому что я ничего не чувствую. Даже удовлетворения. Ничего.
Она снова отвела взгляд.
— Может, так лучше. Чувствовать — больно. А так... просто пусто.
Костёр потрескивал. Дым тянулся к потолку.
Никто ничего не сказал.
Что тут скажешь.
***
Деревню они увидели к вечеру, когда свет стал густым и вязким, как старый мёд.
Сначала — силуэты на горизонте. Чёрные остовы сгоревших изб, торчащие из снега, как обломки затонувшего корабля. Потом — церковь. Старая, каменная, с покосившимся куполом и выбитыми окнами, из которых зияла тьма. Вокруг — тишина. Абсолютная. Даже ветер здесь стих, словно боялся потревожить что-то спящее.
— Господи Иисусе... — прошептал Ляхов, машинально крестясь правой рукой. Левой он сжимал рацию, костяшки пальцев побелели.
На снегу лежали тела.
Немцы. Человек двадцать, может, больше — трудно было разобрать в сумерках. Они были разбросаны хаотично, как щепки после взрыва. Но взрыва здесь не было. Никаких воронок. Никаких следов артиллерии или авиабомб. Просто мёртвые солдаты вермахта в застывших позах агонии, припорошенные снегом, словно кто-то пытался их спрятать.
Воронов поднял руку — группа замерла. Он медленно опустился на одно колено, осматриваясь. Тишина давила на барабанные перепонки. Где-то вдали каркнула ворона — резко, злобно — и смолкла.
— Топор, — тихо позвал Воронов. — Прикрой. Остальные — за мной. Оружие на предохранителе. Стреляем только по команде.
Они двинулись к ближайшему телу.
Воронов подошёл первым. Молодой солдат, лет девятнадцать, с пушком на щеках. Форма чистая, не рваная. Винтовка валялась рядом, в снегу, неразряженная. Но лицо...
Лицо было искажено таким ужасом, что Воронов, видевший за свою жизнь сотни мертвецов, на секунду отвернулся.
Рот открыт в беззвучном крике. Глаза вылезли из орбит, налились кровью, смотрели в пустое небо с выражением безумия. Руки скрючены, пальцы вцепились в собственную шею, оставив глубокие борозды.
Но самое странное было не это.
У него не было живота.
Точнее, живот был, но вместо внутренностей там зияла чёрная дыра размером с кулак. Края раны были ровными, словно выжженными. А из глубины торчали что-то вроде щупалец — тёмные, окаменевшие от холода, похожие на корни мёртвого дерева. Они блестели в предвечернем свете, покрытые инеем.
— Что за хрень... — Топор отступил на шаг, перекрестился. — Дед, это что, какое-то оружие?
— Не знаю, — медленно проговорил Воронов, не отводя взгляда от тела. — И знать не хочу.
Мария молча обошла вокруг, присела у другого трупа. Осмотрела, ткнула стволом винтовки. Потом посмотрела на Воронова. Глаза её оставались пустыми, но в голосе прозвучало что-то новое. Не страх. Интерес.
— У этого нет глаз. Вырваны изнутри. Как будто что-то... вылупилось.
Сорокин достал блокнот, начал было писать, но рука его дрожала. Карандаш выпал в снег. Он поднял его, сунул блокнот обратно в карман и сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось.
— Это не оружие, — тихо сказал он, глядя на церковь. — Это нечто иное. Что-то... чуждое.
Воронов обернулся в ту же сторону.
В окнах церкви горел тусклый красный свет. Не огонь. Слишком ровный, слишком холодный. Как глаз, смотрящий из тьмы.
— Идём, — сказал Воронов, передёрнув затвор автомата. — Осторожно. Дистанция три метра. Ляхов, держи связь. Если что — выходи на штаб. Топор, прикрываешь тыл. Мария, на фланг.
Они двинулись к церкви.
Снег скрипел под сапогами. В сером небе кружили вороны, но не садились, будто опасались коснуться земли.
***
Церковь внутри пахла кровью.
Старый запах — тяжёлый, въевшийся в стены и камень, в сам воздух. Густой, приторный, с металлическим привкусом на языке. Воронов знал этот запах. После Сталинграда он снился ему по ночам.
На полу тянулись бурые разводы. Засохшая кровь – местами ещё липкая. Следы волочения. Много. Кто-то тащил тела к алтарю.