Воронов шёл первым, автомат ППШ наизготовку, палец на спусковом крючке. За ним — Топор, с гранатами на поясе и ножом в зубах. Потом Сорокин с маузером и дрожащими руками. Замыкала Мария с винтовкой Мосина, прицел которой тускло блестел в красном свете.
Спустились метров на двадцать, а может, и больше. Воздух становился гуще, влажнее, прилипал к лёгким. Дышать было трудно, как будто кислорода в нём становилось всё меньше. Стены — бетонные, покрытые конденсатом. Капли стекали вниз, оставляя чёрные дорожки. В углах — плесень. Не обычная, зелёная, а чёрная, словно обожжённая. Она росла пятнами, расползалась, захватывала всё больше пространства.
— Здесь кто-то был, — тихо сказал Сорокин, светя фонарём на пол. — Недавно.
Следы. Сапоги. Немецкие, по рисунку подошвы. Но они вели не вверх, к выходу. А вниз. Всё глубже. И чем дальше, тем более хаотичными они становились. Сначала ровные, солдатские. Потом — волочащиеся. Потом — словно кто-то бежал. Или полз.
Коридор резко расширился, и они вышли в большой зал.
Воронов остановился на пороге. Поднял руку. Группа замерла.
Зал напоминал операционную. Металлические столы — штук десять — выстроились рядами. Все залито кровью: запёкшейся, почерневшей, но всё ещё блестящей в мутном свете ламп. Хирургические инструменты — пилы, скальпели, щипцы, зажимы — разбросаны по полу и столам. Некоторые погнуты. Некоторые сломаны пополам, словно ими пытались защищаться.
На стенах висели чертежи. Анатомические схемы человеческого тела, но искажённые, переделанные. К рукам пририсованы дополнительные суставы, к спине — конечности, похожие на щупальца. Внутренние органы заменены на узловатые, пульсирующие образования с немецкими подписями, будто эти схемы описывали не человека, а какое-то другое, чуждое создание.
“Optimierung der biologischen Form” — оптимизация биологической формы.
— Боже мой… — прошептал Сорокин, подойдя ближе. — Они пытались… переделать людей?
На одном из столов лежало тело.
Вернее, то, что от него осталось.
Человек был вскрыт от горла до паха. Грудная клетка раздвинута металлическими расширителями, рёбра торчали в стороны, как уродливые пальцы. Внутри — пустота. Ни сердца, ни лёгких, ни кишок. Только чёрная масса, густая, как смола или застывшая нефть. Она заполняла всю полость, блестела в красном свете и медленно, почти незаметно, шевелилась. Поднималась и опускалась, будто дышала.
— Господи Иисусе Христе... — Топор отвернулся, прижав руку ко рту.
Сорокин, как заворожённый, подошёл совсем близко. Достал фонарик, направил свет прямо на пульсирующую массу.
Она дрогнула.
Словно почувствовала свет. Словно ожила.
Из глубины чёрной субстанции медленно вытянулось что-то вроде щупальца. Тонкое, влажное, размером с палец. На конце — присоски. Маленькие, круглые, с острыми шипами.
Щупальце потянулось к свету. К лицу Сорокина.
— Отойди! — резко сказал Воронов, оттаскивая лейтенанта за плечо.
Сорокин споткнулся, выронил фонарь. Тот покатился по полу, луч заметался по стенам.
Мария молча подняла винтовку, прицелилась в массу. Палец на спуске.
— Не надо, — остановил её Воронов, не спуская глаз с чёрной субстанции. — Не стреляй. Мы не знаем, что это. И что будет, если...
Он не закончил.
Потому что из тени, из дальнего угла зала, раздался звук.
Хлюпанье.
Влажное. Мясистое.
Как будто кто-то идёт по грязи. Медленно. Тяжело. Неуклюже, словно заново учится ходить.
Воронов развернулся на звук, вскинул автомат. Топор сделал то же самое. Мария перенесла прицел. Сорокин замер, прижавшись спиной к столу.
Свет фонаря, подобранного Топором, выхватил из темноты фигуру.
Это был человек.
Вернее, когда-то это был.
Теперь это была гора плоти.
Тело, раздутое до чудовищных размеров, высотой под три метра, с десятками конечностей, торчащих в разные стороны. Руки — по шесть, семь, десять штук, разной длины: одни нормальные, другие скрюченные, третьи с лишними суставами. Ноги — четыре, растущие из раздутого живота, двигающиеся в несинхронном хаосе.
Головы...
Голов было три.
Они торчали из плоти, словно маски на щупальцах. Одна — мертвая, с пустыми глазницами и открытым ртом. Вторая — как будто спящая, веки закрыты, губы еле шевелятся.
Третья...
Третья была живой.
И смотрела на них.
Молодое лицо с русскими чертами. Короткие русые волосы. Голубые глаза, налитые кровью. Кожа бледная, почти прозрачная — под ней шевелились жилы, мышцы, что-то тёмное, живое, пульсирующее.
Губы дрогнули.
— По... могите...
Голос хриплый, едва слышный, словно доносился из-под воды.
— Помогите... мне...