В центре комнаты стоял огромный стеклянный резервуар, размером с автомобиль.
Он был заполнен чёрной жидкостью.
Внутри что-то плавало.
Что-то большое.
Что-то с слишком большим количеством глаз.
— Что... что это? — выдохнул Сорокин, не отрывая взгляда.
Воронов медленно отступил от двери — удары снаружи прекратились. Тишина. Зловещая, давящая.
Он подошёл к столу, на котором лежала толстая тетрадь в кожаном переплёте. Схватил её и начал листать. Страницы были исписаны немецким, но кое-что всё же удавалось понять: странные схемы, пометки, даты.
15 января 1944 — первый успешный синтез
3 февраля — внедрение в живой организм
18 февраля — субъект №12 продемонстрировал повышенную регенерацию
27 февраля — субъект №12 вышел из-под контроля. Потери: 34 человека
И в конце, крупными буквами, дрожащим почерком:
“Der menschliche Körper ist nur ein Gefäß. Wir haben das Tor geöffnet. Gott vergib uns.”
Человеческое тело — лишь сосуд. Мы открыли врата. Боже, прости нас.
— Они с ума сошли, — прошептал Сорокин, заглядывая через плечо. — Они пытались создать... что? Сверхсолдат? Оружие?
— Не оружие, — тихо сказала Мария, не отрывая взгляда от резервуара. — Что-то другое. Что-то, что... не должно существовать.
Она не договорила.
Потому что резервуар треснул.
Тихо. Почти незаметно. Тонкая трещина побежала снизу вверх, от основания к крышке. Потом появилась ещё одна. И ещё. Паутина трещин расползалась по стеклу, словно живая.
И вдруг — стекло лопнуло.
Взрывом.
Осколки полетели во все стороны. Воронов успел закрыться рукой — осколок полоснул по щеке, и тёплая кровь заструилась по подбородку.
Чёрная жидкость хлынула на пол волной, растекаясь и заливая всё вокруг. Воронов отступил, ноги скользнули — жидкость была густой, липкой, тёплой, как кровь.
А вместе с ней — существо.
Оно выкатилось из резервуара — бесформенное, огромное. Размером с медведя, но без костей, без структуры. Масса щупалец, глаз, ртов, конечностей срослась в единое пульсирующее нечто. Глаза — десятки глаз, разных размеров, некоторые человеческие, другие нет — следили за всем сразу.
Оно двигалось, как волна. Ползло. Растекалось. Поглощало всё на своём пути — столы, оборудование, колбы. Всё растворялось внутри массы, исчезало без следа.
Мария выстрелила. Пуля вошла в тело существа, как в воду — без эффекта, без крови, просто исчезла, словно проглоченная.
Топор рявкнул что-то нечленораздельное и бросился вперёд, нож наперевес. Воронов попытался его остановить, схватил за ремень, но было уже поздно.
Существо метнуло щупальце — толстое, мускулистое, покрытое скользкой слизью. Оно обвило Топора за талию и подняло в воздух, словно куклу.
Он закричал — дико, по-звериному — и стал рубить щупальце ножом. Лезвие входило в плоть, но не резало, лишь вязло, как в смоле.
— ТОПОР! — заорал Сорокин.
Щупальце дёрнулось и мгновенно втянуло Топора внутрь пульсирующей массы.
Он исчез. Просто исчез — поглощённый живой плотью, которая сомкнулась над ним, словно вода вокруг камня.
Крики Топора оборвались так внезапно, что в ушах повисла гнетущая тишина.
Воронов стоял, не в силах пошевелиться. Смотрел на то место, где секунду назад был человек.
Через мгновение из колышушейся массы медленно показалась рука. Знакомая рука Топора — широкая, с мозолями на ладони, с иконкой Николая Угодника на запястье. Она дернулась, разжалась… а затем сжалась в кулак.
Потом показалась голова.
Голова Топора. Но глаза… глаза были чёрными. Совсем чёрными. Без зрачков, без белков — просто две дыры, глядящие в пустоту.
Рот открылся.
И из него вырвался голос — не голос Топора, а множество голосов, говорящих одновременно:
— Присоединяйтесь… к нам… станьте… больше…
— Господи, — прошептал Сорокин, отступая к стене. — Господи, что это...
Существо двинулось к ним. Медленно. Неотвратимо. Оно заполняло пространство, растекалось по стенам и потолку, как тёмная, живая тьма.
— Бежим! — Воронов схватил Сорокина за шиворот и потащил к двери. — МАРИЯ, УХОДИМ!
Но Мария стояла, не двигаясь. Смотрела на существо. На её лице не было страха — только холодное, отстранённое любопытство.