В штаб стали приходить люди, они о чем-то говорили и спорили. Гриша сквозь сон слышал низкий, хрипловатый голос комбата. Часа через два ему показалось, что он слышит голос Титовой. Гриша хотел встать, но голова вновь закружилась, а тело совсем не хотело подчиняться ему. Оно расползлось по лавке и превратилось в «студень». Это слово особенно любил один из ротных, Иван. Он его часто повторял, после чего оно прилипло к нему и бойцы в шутку, стали называть его Стюдень. Гриша чувствовал, что стюдень сейчас — это он. Там, на улице у штаба с комбатом спорила Титова, а он не мог встать. Неожиданно дверь открылась, и голоса комбата и лейтенанта Титовой громко зазвучали внутри.
— Да не ори ты, господи! — просил ее Киселев.
— Я обязана это сделать! Отдайте мне рацию, я должна ее проверить!
— Связь была слабой. Голос хрипел. Такую рацию больше нельзя брать в разведку.
— Да вон она, в мешке. Только не рация тебе нужна, а я знаю, зачем ты приперлась! Оставь пацана, ведьма! — комбат поднял из угла лежащий под лавкой вещмешок и протянул его Титовой. Девушка, увидев его, что-то хотела сказать, но промолчала. Капитан заметил, как заслезились ее глаза, и сразу догадался — что-то не так. Он посмотрел на вещмешок и увидел три пулевых отверстия. Три пули прошили рацию — она спасла молодого радиста.
Титова схватила вещмешок с рацией и ничего не ответив, убежала из штаба.
— Тем более не разрешу будить, — ответил сам себе комбат. Он подошел к спящему Григорию, посмотрел на него и почему-то вслух произнес:
— Верь сынок, верь. Она тебя долго пугать будет, но если не сдашься, не возьмет.
Сквозь сон Григорий подумал:
«Это комбат о войне говорит», — Гриша еще не знал о пробитой рации, но в этой полудреме понял, что первый урок он выучил и выдержал. Оставалось вот так прожить совсем немного — до Победы. Каждый день помнить и противостоять ей.
Григорий проснулся ночью. Посмотрел на часы — два. Решил выйти из штаба и пройтись по свежему воздуху. Комбат храпел на широкой лавке. Он развалился на ней, широко раскинув ноги. Гриша увидел в темноте чайник. Он стоял на столе, рядом с кружками и порезанным хлебом. Увидев хлеб, Григорий почувствовал, что хочет есть. Нашел в углу свои вещи сложенные на досках, взял банку тушенки и подошел к столу. Взяв чайник сделал несколько глотков, и, собрав со стола хлеб, вышел на улицу. Устроился на ящиках, поел и решил прогуляться. Увидев, как дымит полевая кухня, решил подойти к ней.
Повар Егор готовил кашу к завтраку. Он угостил Григория горячим чаем, рассказал о том, что происходило днем, покурил с ним и дальше продолжил свои дела. Гриша вернулся к штабу, полчаса сидел на ящиках, дышал свежим воздухом, но потом вернулся на свою лавку и лег спать.
Сон долго не приходил. Он думал о Титовой, о Тане, о комбате и его словах. Где-то под утро, когда начало светать он уснул. Через несколько часов комбат разбудил его. Около штаба уже толпились люди и о чем-то говорили. Гриша встал и сразу пошел к кухне, поесть горячей каши, а когда вернулся, увидел в штабе двух совсем молодых ребят. Он по сравнению с ними был мужиком.
— Вот двух пиёнеров прислали — связисты, — объяснил Киселев. — В первую и во вторую роты. Ты теперь старший над ними. Объясни им, что и как, а я в штаб дивизии, к обеду вернусь.
Гриша сел на лавку и посмотрев на мальчишек спросил:
— Как зовут-то?
— Меня Федор, — ответил небольшой толстячок, с красными как у Мордожопина щеками.
— А я тоже Федор, — произнес второй, сухой мальчишка с большими карими глазами.
— Откуда вы такие?
— С учебки.
— С какой?
— Владимирской, — ответил толстяк.
— А, а я Ташкентскую заканчивал. А где ж ты так отъелся?
— Это он от голода опух, — серьезно ответил второй Федор.
— Ну, извини. Есть хотите?
— Конечно, — хором ответили ребята.
— Тогда бегом к полевой кухне, там повар Егор, скажите пополнение — я прислал.
Ребята сразу встали и быстро зашагали к кухне. Григорий лег на свою скамейку и решил обдумать, что же происходит с Титовой.
«Она откровенно за мной бегает, — вывел он. — Все уже поняли. Объяснить ей как-то нужно. Но как? Сам схожу и попозже поговорю с ней».
Гриша решил все честно рассказать девушке, объяснить, что дружить они могут, но вот дальше он занят.
«Нужно убедить ее, чтобы она верила в жизнь и тогда смерть отступит. Да, я так и сделаю: постараюсь откровенно поговорить с ней. Пусть она попробует, как-то изменить все то, что вокруг нее происходит. Сама ведь себе накручивает. Верит в то, чего нет. А может и есть, может у нее в душе пустота. Вдруг я как-то проник в ее душу, что-то там зацепил. У девчонки появилась надежда, а я сейчас приду и вежливо отошью ее. Нет, так нельзя, но поговорить все равно надо. Да и повод есть. Поведу молодых на инструктаж. Совсем пацаны сопливые. Наверно приписали себе лишний год. Меня в семнадцать забрали, а им, небось, по шестнадцать только исполнилось».