Березкина пыталась наложить на ёлку ваты:
— Посмотрите, как она на снег похожа, — доказывала девушка, но старшина возражал:
— От твоей ваты впечатление, как будто ее ранили! Ты еще гирлянды из бинтов сделай.
— А что и сделаю! Разукрашу их, будут разноцветные ленточки, — отвечала медсестра. Она хотела показать, как оно будет выглядеть но, испачкав бинт красками, найденными у немцев, согласилась с Савчуком. Все бинты даже голубые смотрелись страшно — особенно розовые. Юлька хотела, чтобы был красный цвет — символ знамени. Она сделала его и когда показала, сама поняла, что для праздника это не годится. Розовый бинт напоминал о войне: казалось, что его сняли с раненного, который долго лежал в мокром снегу. Девушка сложила свои бинты и вату в сумку и немного обидевшись, села в стороне на лавку.
— Иди, будешь звездочки вырезать, — в знак примирения предложил старшина. Юлька с радостью вернулась к ёлке и продолжила это удовольствие.
В сарай пришел ротный Ваня и принес пулеметные ленты.
— Еще один, — отозвался о нем старшина.
— А что, мы как-то раз лентами ёлку украшали, а потом из этих патронов по врагу стреляли, — оправдываясь ответил Ваня.
— Ага, сейчас ленту крест-накрест перекинем, к нижним веткам гранаты привяжем, и получится у нас боевой матрос — Елкин, — серьезным тоном произнес Савчук. — Нет, товарищ старший лейтенант, становитесь рядом с Березкиной и помогайте ей звездочки вырезать.
Ваня вздохнул, бросил ленты от пулемета на лавку и, встав рядом с Юлькой, стал рассматривать разноцветную бумагу, вырванную из немецких журналов.
К шести вечера ёлка красовалась в центре сарая. Все разбежались готовиться. Григорий тоже вернулся в штаб. Комбат и Воувка сидели за столом и о чем-то серьезно говорили.
— Ну, как все нормально? — поинтересовался Григорий.
— О чем ты? — переспросил белорус.
— Ну… — он не успел ответить, его перебил комбат.
— Нормально, но ты обо всем забудь. Будут спрашивать отвечай: бежал, стрелял. Рацию оставил, где надо, в указанном месте, вторую осколки побили, бросил. Англичанина немцы на поле достали очередью и все. Понял?
— Так точно.
— А, Яшка сволочь, нажрался, — произнес Воувка. — Хорошо хоть дошел. Записку с позывными и частотой успел забрать из оставленной рации, обошел всех немцев и там же, где и мы залег, а фашисты пить шнапс начали, видать с собой привезли, праздник отмечали. У них двадцать пятого Рождество — вот они и отметили его. Один из них, — как Яшка рассказал, — со злости бросил в рощу почти целую бутылку. Он естественно дополз за ней, а дальше уснул в ста метрах от наших позиций. Шел-шел и лег поспать — гад! Хорошо ребята заметили, а то бы было ему — «по первое число». Главное, как дошел не помнит. Перестрелки не было, мы бы услышали, как через немцев проскочил, непонятно?
— Пьяному море по колено. Прирожденный разведчик, вот и дошел. Так, забыли, разобрались, его обо всем предупредили. Можем праздновать спокойно. Ты, Гриш, к празднику-то готов? — поинтересовался комбат
— Пришел собираться. Сейчас все почищу, приведу в порядок и пойду в клуб.
— Какой клуб? — удивился комбат.
— Да там, сарай большой. Ребята свои печки поставили, все убрали. Решили танцы устроить. К нам тут один танкист-гармонист обещался прийти. У него здорово получается. И поет и играет хорошо. Еще патефон трофейный приготовили.
— А пластинки где взяли?
— У девчонок-радисток. У них откуда-то пластинок много. Я ж сам удивился?
— Ну, хорошо, собирайся. И ты тоже иди, готовься, — предложил Воувке комбат. — А как только Яшка проспится, ты с ним еще разок поговори, чтоб не забыл.
— Понял, — ответил Воувка и, подмигнув Григорию, ушел из штаба.
Вечером все собрались в сарае, оборудованном под клуб. Из патефона доносились скрипящие звуки. Какой-то мужик затягивал «Дубинушку», как узнал позже Григорий, это был Шаляпин. Слушая эту музыку, все ходили серьезные, а как только зазвучали «Амурские волны» повеселели. Затем танкист-гармонист сел на стул и взяв инструмент, заиграл «Крутится, вертится шар голубой». Улыбки появились на лицах бойцов. Радость праздника появилась у всех, и бойцы стали топтаться у лавок, усаживаться, а некоторые выскакивали в соседний дом, где каждый приготовил что-то свое. Из этих запасов получился один заваленный едой стол, а весь спирт слили в одну канистру, и каждый прибегающий наливал и выпивал с друзьями уже не фронтовые, а как выразился старшина, Новогодние сто грамм.
Спирт и водку в батальон привозили регулярно. В остальных частях его выдавали только во время боевых действий. Считалось, если «боевые» выдают, значит завтра в наступление. Этот батальон стоял в первом эшелоне, и постоянно находился в зоне боевых действий. Это действительно было так. Ведь впереди частей Красной армии не было, только немцы. Враг — готовый в любой момент сделать вылазку и напасть. Даже штрафбат и тот находился на левом фланге гораздо глубже в тылу, чем батальон Киселева. Многие высшие командиры до сих пор относились к нему, как к штрафнику и это сказывалось на всем: первыми в атаку, в разведку. Этим батальоном затыкали слабые места и ставили на пути главного удара. После присвоения Киселеву майорского звания, нелюбовь закончилась. Комдиву Палычу даже по-дружески приходилось уберегать Киселева. Тот всегда рвался вперед, чтобы именно он был на острие атаки. Это состояние — постоянной войны — не покидало комбата ни на секунду, а случившееся затишье раздражало.