Киселев пришел в клуб поздравлять личный состав и увидел, что вокруг ёлки стоят одни мужики.
— А где же женщины? — спросил он. — Что, отказались с вами праздновать?
— Нет, — улыбаясь, ответил Савчук. — Они вон в том закутке — готовятся. Ща нас удивлять будут.
— Ну ладно, подождем.
Комбат сел на лавочку рядом с Григорием и спросил:
— Все эти дни Титова с ума сходила. Раз сто прибегала. Может у тебя с ней чего случилось?
— Не. Это ж я встречу проморгал, в разведку ушел. А Татьяна меня там наверно ждала. Небось, подумала, что Титова чего-нибудь напутала, вот та и бегала, выясняла, что со мной. Почему не пришел.
— А-а. А я думал, ты с ней так это — втихомолочку?
— Товарищ майор, ну сколько можно?
— Да, любит она тебя как-то странно. Я же всех ее мужиков знал. Она знаешь как нос задирала? Ты что, цаца, не подкатишь. А сейчас страдает. Даже мне ее жалко стало.
— Я знаю. Она мне призналась. Но я не могу так — с двумя.
— А чо тебе с двумя? Если твоя не придет, ты Лену не гони. Скоро война кончится, а в мирной жизни все не так. Там нет смерти: живи себе спокойно — работай и люби. Может все измениться. Она девка-то хорошая, но меченная. Так, не приближай, чтобы твоя не заревновала, но и не гони. Хрен с ней, побалуйся.
— Товарищ майор, прошу, не надо. Найдет она себе. Ща винца немецкого жахнет и найдет. А где она? Я ее тоже спросить хотел?
— Да нет. Что-то в этой девке изменилось. Я то вижу. Она сейчас умереть боится, не то что раньше, на пули лезла. Ты не гони ее, хорошо?
— Хорошо. Один танец потанцую.
— Ну во, а то чо-то сердце мне подсказывает, тянет, что зря я на нее так. Гринь! Ё — гранату в жопу фрицу! Ты поглянь, чо твориться! Смори, все в ступоре! Ни хрена себе!
Все эти возмущенные слова Григорий не слышал. Он, как и весь батальон сидел на лавочке, открыв рот. Девушки-радистки, медсестры из госпиталя и даже пожилые женщины врачи, вышли из своего закутка. Они надели трофейные платья, туфельки, сделали прически и подкрасили губы. Минута молчания затянулась. Бойцы не могли налюбоваться этой красотой, неожиданно, как ракета, вспыхнувшей в убогом сарае. Сидящие на лавках стали вставать и поправлять ремни и гимнастерки, но никто из них не решался подойти.
Единственный, кто крутил головой — комбат. Увидев потерянное состояние батальона, он крикнул:
— Эй, гармонист! Вальс!
Танкист-гармонист схватив баян, щедро разлил по сараю плавную музыку. Ободранный, обитый досками сарай расцвел. Даже ёлочка изменилась: закружилась под новогодний вальс. Ее так красиво нарядили, нарезали из разноцветной бумаги игрушек, а макушку украсили, свернутой тонким кульком, красной бумагой. Нашли настоящие ленточки и банты и накрутили их, вокруг ветвей. Ничего военного на ёлочке не было, она получилась какой-то детской, для самых маленьких девочек и мальчиков, и этим видом ёлочка радовала каждого, кто на нее смотрел. Возможно, она была смешной, но и это было хорошо. А для чего еще нужна ёлка? Чтобы на лицах людей появились улыбки, а в душах радость.
Киселев решился первым. Он подошел к женщине — капитану медицинской службы и, щелкнув каблуками, резко кивнул головой и пригласил ее на танец. Они словно воздушные полетели вокруг ёлки. Солдаты ретировались в стороны, а они парили над дощатым полом, совсем забыв, что вокруг — война.
На кудрявой женщине-капитане-враче было легкое платье с веселенькими цветами, и она казалась воздушной. Комбат не портил этой картины. Он наоборот уносил ее вдаль и кружил вокруг растерявшихся солдат.
Григорий стоял и, вздыхая, смотрел, как Киселев ведет ее. Он и сам умел танцевать вальс, но подойти и пригласить кого-то не мог. Неожиданно его схватила за руку красивая незнакомка. Обратилась по имени и потащила за собой. Остановившись у праздничной ёлки, они поймали такт, и полетели вслед за комбатом. Уже две пары кружились, а гармонист так душевно с проигрышем выводил мелодию, что все не могли наслушаться вальсом и налюбоваться парами.