— Паров? — удивился комбат. — В последнем бою, он себя не очень показал.
— Товарищ майор, этот бой был для него первым. Вы сами когда-то говорили, что первый бой не считается.
— Я этого не говорил. Это старшина так считает, но я с ним согласен. И что, твой учитель сможет?
— Знает немецкий, не дохлый, силы в нем есть, и мозги вроде на место встали. Он обещал мне, что докажет то, что он солдат и пришел сюда защищать Родину.
— Ишь, какой умный. А мы, по-твоему, здесь что делаем?
— Мы тоже защищаем, но он желает отличиться, готов на самое трудное и смертельное задание. Он меня попросил подсказать ему. Этот человек готов умереть, чтобы спасти чью-то жизнь. Но я не настаиваю. Если есть другие люди можно взять их.
— Народу много, но что это за люди я не знаю, — задумавшись, произнес комбат. — Разведка дело такое — иногда и промолчать надо, чтобы товарищи не пострадали. Ты думаешь, этот учитель лишнего не скажет.
— Нет. Я его научу, расскажу, чтобы зря не болтал. Да он несильно-то и разговорчивый. Может о Боге, конечно, поговорить, но не думаю, что это кому-то в глаза бросится.
— О Боге, говоришь. Ну ладно, найди его, — попросил Киселев.
Григорий выскочил из штаба и побежал в сарай. Он открыл дверь и крикнул в темноту:
— Рядовой Паров, в штаб, комбат вызывает!
В темноте зашуршала солома, и к дверям подошел сонный учитель.
— Пошли со мной.
— Куда?
— В штаб.
Гриша закрыл дверь, остановил за руку Парова и предупредил:
— Я помню, о чем ты меня просил. Ты-то не передумал?
— Нет.
— Ну, раз готов пожертвовать собой, послужи общему делу.
— Что я должен сделать?
— Пошли, в штабе узнаешь.
Гриша вошел в дом и позвал за собой учителя.
— Ну что вижу крепкий мужик, — осматривая солдата, произнес Киселев. — Спортом занимался?
— Да.
— Каким? — с интересом, спросил комбат.
— Борьбой.
— Борец! Надо же? И что, как результаты?
— Отлично!
— Это как? Чемпион?
— Выигрывал, отрицать не стану. Но и хвастаться не хочу.
— Ну ладно. До войны в школе работал?
— Да, но не в простой. Интернат, для инвалидов.
— И что ж ты там преподавал?
— Физкультуру.
— А немецкий откуда знаешь?
— Я учился в институте, но не закончил. Выгнали из-за религиозных убеждений.
— Ясно. Ну что, в разведку пойдешь? — сурово спросил комбат.
— Так точно! Пойду!
— Знаешь, как себя там нужно вести?
— Нет, но догадываюсь.
— О чем же ты догадываешься? — улыбнувшись, спросил Киселев.
— Обо всем, что вижу — молчу, командир сам доложит. А если что, первым умру. Я готов.
— Ну, вроде наш человек. А что ж в атаке так плохо себя вел?
— Заблуждался. Но Григорий мне объяснил, где я.
— И что? Понял?
— Так точно. Это война. Здесь все по-другому! Люди гибнут и законы жизни другие.
— Ну ладно, не будем об этом. Я понял, что ты можешь и о войне, и о смерти, и о Боге. Пойдешь в разведку — слушай, что ребята говорят, и зря никого не отвлекай. И смотри — не подставляйся и не высовывайся. Понял?
— Так точно.
Ну и хорошо. Командиром группы назначаю Николая. Пойдете завтра вечером и присмотритесь, может, пятого найдете. Понаблюдайте за людьми, а я еще с ротными поговорю. А сейчас все, идите отдыхать: отсыпайтесь, хорошо поешьте, завтра в двенадцать сбор в штабе. Гриш, а ты мне этого Федора на рацию пришли.
— Есть, — ответил Михайлов. — Сейчас его прислать?
— Нет, пусть завтра, с утра приходит.
У Григория появилось чувство ревности. Как это, кто-то вместо него будет выходить на связь. Он вспомнил деда-наставника и сам себе сказал:
— Нет! Я теперь разведчик и мое место не здесь, насиделся в штабе. Пусть он, молодой парень, теперь докладывает, а я в разведке погуляю. Я должен быть там, впереди!
Григорий выходил из штаба последним. Он задержался и спросил комбата:
— Товарищ капитан, а те двое разведчиков, что после госпиталя, где?
— Они еще раньше в свою часть перевелись. Ты тогда, перед Новым годом, в разведке был. Не прижились они в батальоне. У них в полку, видать, особое отношение к разведчикам было, а у нас, сам знаешь, все по-простому: что офицер, что солдат, что разведчик — все равны.
— Это точно. Ну, в общем-то, если бы я из госпиталя возвращался, тоже попросился бы обратно к вам.