— Я знаю одного Найманбая. Если это её дядя, я ему всё передам. Действительно, он уважаемый человек.
И Алтынай отправилась в путь.
Батийна и Канымбюбю всю зиму не отрывали взора от тропки, уходящей через ближайшие холмы, и не теряли надежды, что и к ним придет радость. Да, надежда — это не ветка таволги, которую можно смахнуть одним движением острого, как бритва, топора. Надежда — невидимая и бесконечная нить человеческого сердца.
— О боже, — говорила Батийна, глядя вдаль, — вот бы показались всадники… И среди них твой дядя, Канымбюбю, а? Вот радость!
— Ой, что вы, эже… Конечно! Но я боюсь, что дядя Найманбай не приедет. Сколько же дней мы поглядываем на тропку, а его все нет и нет. А удастся ли ему освободить меня?
В Кокуреке, где жила Алтынай, нынче выпала суровая зима — снегом завалило лучшие пастбища, ложбины, впадины. Даже горные козлы и косули и те остались без подножного корма, спустились к людям, а некоторые до того осмелели, что шли прямо в загоны для скота.
По слухам, зима нынче за темп высокими горами выдалась немилосердная. Обычно слухи обогащались фантазией рассказчиков и иногда превращались в небылицы. Все зависело от рассказчика: любит ли он говорить то, что видел и слышал, или не прочь приврать. Возможно, зима в Кокуреке и в самом деле суровая. И дядя Найманбай не осмелился пуститься в такую коловерть. А что, если Алтынай забыла передать ему просьбу Батийны? Как бы там ни было, женщины не теряли надежды и с нетерпением поглядывали на тропку.
Как хищный гриф медленно взлетает с места, где он вдоволь попировал над падалью, так неторопливо отступала зима все выше в горы, к вечным ледникам.
В низинах звонче зажурчали ручьи, набухла земля, лопаясь на солнцепеке под мелкими зелеными брызгами травы.
Из нор, щелей и трещин стали осторожно выползать еле живые змеи, ящерицы, жуки.
В голубизне неба живыми трепещущими камешками повисли звонкие жаворонки.
С зимовий за солнцем и теплом тронулись первые аилы кочевников. Замаячили юрты серыми и белыми цветами по зеленому ковру у самых склонов, где трава растет быстрее. Козлята и ягнята, счастливые от тепла и солнца, росли на глазах, резвясь возле своих матерей.
Малые ребята, повыше закатав белые штаны и задрав рубашки, с чашками в руках бегали из юрты в юрту, довольные сытостью и свободой. Все, что засиделось, залежалось, застоялось, ожило и запестрело, рванулось единым потоком навстречу весне.
Аил Кыдырбая и аил Тазабека, куда входила и юрта Тилепа, заняли обширную ложбину, чтобы вместе провести первые еще неустойчивые весенние дни. Аилы стояли близко друг от друга: крикнешь в одном, тут же аукнется в соседнем. Как говорится, между ними впору устраивать скачки жеребят.
Скоро, скоро аилы размежуются: каждый отправит скот на свои летние угодья, на джайлоо. Если до этого времени дядя Капымбюбю не приедет, девочка окажется в полном одиночестве. Батийна уедет со своим стойбищем, и не с кем бедняжке будет поделиться горем. Батийна, боясь, как бы Канымбюбю не натворила что-нибудь над собой, отвлекала, как могла, ее от дурных мыслей:
— Каныш, твой дядя обязательно приедет, и ты избавишься от сатаны Тилепа. Если есть рай на том свете, о котором любят разглагольствовать муллы, то мы с тобой непременно туда попадем. Все грехи наши," наверное, давно уже смыты плетками наших мужей. Что бы там ни было, надо ждать. Говорят ведь аксакалы, что живой человек непременно когда-нибудь попробует пищу из золотой чашки…
В один из дней, когда аилы готовились в дальний путь к большим летовьям, в сумерках нагрянул Наймаибай и с пим пятеро почтенных аксакалов. Усталые, они спешились около юрты Тазабека.