Но тут в справедливый ход мыслей Бармана вторгся Асантай.
— Ну и язычок у тебя остер, как я послушал твоих речей, — сказал он Сулайману. — Поезжай назад и доложи своему Назарбаю: он заживо похоронил меня своим поступком. Поэтому я отклоняю любое перемирие! Пока не разобью кулбараков на этом месте и не заберу свою невестку, пощады вам не будет. Поезжай и передай мои слова своим старейшинам.
Но посредники не трогались с места. Аксакалы, отправляя их сюда, внушили строго-настрого: «Вздумают вас избить — не сопротивляйтесь. Станут бранить — молчите. Толкуйте одно: мы виноваты, и распри нам ни к чему, желаем мирно разрешить нашу тяжбу. Помните, от добрых, теплых слов даже камни тают. На ласковое слово даже змея из норы вылезет. Склонитесь все трое — вы лучшие сыны рода кулбарак, мирные посланники — перед разгневанными предводителями Асаптаем и Барманом».
Негодование Асантая не утихло, и он опять зычно крикнул, чтобы посланцы возвращались. Они же спешились, протягивая поводья коней Асантаю и Барману, встали на колени и в знак покорности склонили головы.
Внемлите голосу благоразумия. Всю вину, какая бы она ни была, берет на себя не один Назарбай, мы отвечаем всем родом кулбараков. Мы согласны на любое наказание.
Асантай заколебался, когда со всех сторон, перебивая друг друга, зашумели старейшины двух родов.
— Асантайбатыр, если пред тобой молодец склонил голову, ому прощается хоть какая вина. Так говорится у нас в народе. А тут лучшие сына рода кулбарак. Они призывают нас к здравомыслию. Давайте встретимся с их старейшинами. Если они заупрямятся, то показать свою силу нам никогда не поздно, батыр.
Асантай, убежденный в своей власти, отвергал все уговоры кулбараков.
— Если даже они готовы возвратить за каждую голову скота из моего калыма по девять голов, все равно я не соглашусь, — твердил он всю дорогу Барману. — Скот меня не интересует. Я заставлю их аксакалов встать на колени передо мной, заставлю рыдать их джигитов и заберу свою невестку. Она ведь сосватана по стародавним обычаям за моего сына и носит наши серьги. Если ты, Барман, настоящий мой сват, ты должен во всем меня поддержать.
Барман больше всего боялся этих слов. Конечно, он не может отрицать, что благословил свою дочь выйти замуж за сына Асантая Рамазана. Это значило бы стать клятвопреступником, выступить против бога. «Но, — взвешивал Барман, — Назарбай побогаче живет, чем Асантай, его первый сват. У него многочисленное племя, и слава его гремит далеко за горами. А сын Назарбая Болот? Он и красив, и умен, и серьезен, и степенен, куда до него этому Рамазану! Что предпринять, чтобы все обошлось тихо и мирно, чтобы моя дочь осталась с избранником своего сердца? Не зря говорится, что камень тяжел там, где он упал. А вдруг Асантай останется недоволен таким исходом дела? — И мысли Бармана потекли в ином направлении: — И обратится он, все возможно, к судье и скажет, что я сам нарушаю обычай сватовства? Тогда не жди мирной жизни. Опять наступят смутные дни».
И снова Барману пришли на ум слова Гульгаакы, когда она провожала его в поход: «Айнагуль была младшей дочерью, баловнем пашей семьи. С тех пор, как на ее головке появились косички, послушная девочка не выходила дальше родительской юрты. Она еще не научилась отличать добро от зла, хорошее от плохого, не могла она, находясь под нашим кровом, выбирать себе жениха и самовольно убегать. Что-то не то. То ли ее кто обманул, то ли увезли тайком и насильственно. Поговори, отец, с ней и выведай, кто мог совратить нашу дочь с истинного пути.
Если паче чаяния она сама признается, что нашла свой очаг, и попросит оставить ее в покое, что ж, не будем валить всю вину на бедное дитя. Кому она суждена, тому и достанется… Соберитесь, аксакалы трех родов, и придите к общему согласию, — пусть Айнагуль живет там, где ей нравится. Назарбай для нас, пожалуй, более ценный сват, чем тот же Асантай, все-таки он из гораздо более крупного и именитого рода. В случае же если Асантай не даст согласия и затеет побоище, что тут можно поделать? Не столько во имя Асантая, сколько ради своего благословения ты вынужден будешь занять его сторону. Другого выхода у тебя нет. Подумай хорошенько над моими словами, батыр».
Группа всадников, предводительствуемая Асантаем, пустилась к холму навстречу Назарбаю, — там кулбараки черной толпой настороженно застыли. Барман, низко опустив на глаза кунью шапку, вспоминал последние наставления Гульгаакы. Ему даже казалось, что байбиче, в накинутой на плечи шубе, задумчиво-грустная, рядом с ним и тихим, упавшим голосом что-то внушает ему…