Тангут и Шейбан целую неделю шли по следам беженцев, ушедших из Торжка. Добравшись до реки Щеберихи, впадающей в озеро Селигер, Тангут и Шейбан прекратили погоню, так и не настигнув добрую половину беженцев, которые оказались под защитой русского войска, стоявшего станом близ Игнач-креста. Это были остатки суздальской рати, уцелевшие после битвы на Сити, сюда же подошло войско новгородцев, не желавших пропускать татар на свои коренные земли. Каменный Игнач-крест был установлен новгородцами на правом берегу Щеберихи, возле устья речки Циновли. впадающей в Щебериху, служа обозначением близости волока. В этом месте в летнюю пору купцы, идущие речным путём с юга на север и обратно, перетаскивают по суше свои суда из одной реки в другую.
Тангут пребывал в сильном раздражении, поскольку ему так и не удалось отыскать среди настигнутых беженцев княгиню Анну Глебовну. Нукеры Тангута, желая сделать приятное своему повелителю, привели к нему совсем юную и девственную пленницу, заметив в её лице и фигуре некоторое сходство с Анной Глебовной. Юную невольницу звали Натальей, ей было всего тринадцать лет.
Невольница понравилась Тангуту, который сразу сообразил, что со временем из этой развившейся не по годам отроковицы вырастет красивая женщина с пышными формами и белоснежной кожей. «Пожалуй, — подумал сластолюбивый Тангут, — эта рабыня превзойдёт своей прелестью Анну Глебовну лет через пять-шесть». Тангут окружил свою новую любимицу заботой и вниманием. Дабы не утомлять Наталью долгой верховой ездой, Тангут на обратном пути в Торжок раздобыл для неё удобный крытый возок на полозьях. Тангут одел Наталью в тёплую нарядную одежду, его слуги кормили её вкусными яствами.
Несмотря на всё это, Наталья была постоянно замкнута и печальна. Она часто плакала, а по ночам просыпалась с перекошенным от ужаса лицом. Тангут обратил внимание, что в густой тёмно-русой шевелюре Натальи очень много седых волос, причём их с каждым днём становится всё больше. Нежные пухлые щёки Натальи обвисли, кожа у неё на лице поблёкла и покрылась морщинами. Юная прекрасная невольница старела и дурнела буквально на глазах!
Конные отряды Шейбана и Тангута вернулись к Торжку в середине марта.
Оправдываясь перед Батыем в том, что многим ушедшим из Торжка беженцам всё-таки удалось спастись, Тангут поведал ему о русской рати, на которую он наткнулся у реки Щеберихи.
— Урусов было очень много в том становище, а у нас с Шейбаном имелось всего полторы тысячи всадников, — молвил Тангут. — Я бы настиг всех беженцев и за рекой Щеберихой, если бы не эта вражеская рать. Я думаю, это войско коназа Уруслая, подошедшее с юга.
Шейбан подтверждал сказанное Тангутом, уверяя Батыя, что в стане урусов близ Игнач-креста не меньше тридцати тысяч войска.
— Если на Щеберихе и впрямь стоит коназ Уруслай, то почему он не наступает на нас? — недоумевал Батый. — Чего он ждёт?
— Наверняка Уруслай стянул в свой стан ещё не все силы, — высказал предположение Тангут. — Уруслай ждёт, когда к нему подойдут полки из дальних городов.
— А может, Уруслай затевает какую-нибудь хитрость, — вставил Шейбан.
Призвав к себе верного Субудая, Батый стал совещаться с ним относительно того, выступать ли ему на Новгород, если существует вероятность столкнуться в битве с ратью Ярослава Всеволодовича. Субудай, прекрасно сознававший, на чём основаны сомнения Батыя, не стал ходить вокруг да около. Долгая осада Торжка показала, что татарские тумены сильно измотаны трудностями этой войны, а татарские военачальники, удручённые невосполнимыми потерями, в значительной мере утратили боевой дух. На Новгород выступать нельзя, заявил Субудай, ибо любая неудача в этом походе может привести к развалу нашего войска.
— Твои двоюродные братья, в особенности Гуюк-хан, будут только рады любой твоей неудаче, — заметил Субудай Батыю. — Покуда ты, о великий, уверенно побеждал урусов, твои двоюродные братья были покорны тебе. Но стоило тебе увязнуть под Ак-Керменом, как возросла строптивость твоих двоюродных братьев. Нельзя сражаться с коназом Уруслаем, о светлейший, если твои близкие соратники уже устали от этой войны.
Выслушав мнение Субудая, Батый собрал своих военачальников и братьев, объявив им, что от Торжка татарское войско двинется на юг, в родные привольные степи.