Да и Ганс Тенсфельд тоже с приветом. Ни за что, мол, не поеду, надо, вишь ты, танк к зиме чинить. Он вообще-то странный парень, говорят, как узнал, куда людей набирают, сам напросился. Эта Антарктида ему уже как родная, третий год сидит безвылазно. Еще Вернеру, как бы по жуткой тайне, поведал, что лучше здесь, во льдах, красивой смертью, чем там, в окопах, кишками наружу за полоумных бесов. Хартенштейн на него, конечно, не донес, да и что взять с гражданского, много он про воинскую честь понимает. Тоже пусть помирает, как хочет. И помощник его Георг, классный механик-водитель, на лодке бы ему цены не было, заартачился, нанимался, дескать, на базу, здесь и останется. Без лишних объяснений послал Вернера куда подальше, угрюмый страшно тип, но руки золотые и один зуб тоже.
Что остался Бруно, было вообще-то не слишком удивительно. Ему без разницы, где спать. А вот Бохман, это да! Ни в какую и ни за горы златые! Но скоро Вернер про него скумекал. Этому сукиному сыну Вилли положи с одной стороны пивные реки и к ним колбасные горы, а с другой – возможность сунуть нос туда, куда никто еще не совал, так он пойдет за носом, и никакое земное счастье его не удержит. Пусть Третий рейх хоть пропадает совсем. Опять же, чудеса с новооткрытой пещерой, его теперь с базы и на генеральские погоны не выманишь.
Удивительней всего, что остался пленный англичанин. Хотя теперь он вроде как не пленный. Но все равно, не за даровую жратву, которой все меньше, и уж никак не из симпатии к Ховену остался. Этот Смит вообще самый странный из всех. Ему бы скакать от радости, что едет домой. Если такая важная персона, ему хоть в Берлине, хоть где почет и уважение и все блага. Да что ему стоило бы в походе настоять перед капитаном на своем обмене? Мало ли оказий выйдет? Наскочат на противника – тут ему и карты в руки. Его жизнь на их безопасность. Небось согласятся. Из-за этого Смита его раз чуть было не утопили. Во второй раз, хоть пользу бы принес. И чего ему в стылых льдах пропадать с такой-то головой? Так нет, уперся. Здесь, мол, у него друзья и он им нужен, и дело у него незаконченное. Знает уж Вернер, что там за дело. С Бохманом в пещеру окаянную лазать за смертью, вот и все дела. Одного поля ягоды. Да он-то думал, англичанин поумнее будет.
А за свихнутым этим Смитом и его собственный судовой врач увязался. Вот тебе и пьянчужка Эрнст. Его-то как раз Вернер имел полное право не отпускать. Обвинил бы в дезертирстве, а дальше в лазарет под замок и пусть сидит до самых фьордов Тромсе. Конечно, ничего такого он делать не стал. Если подумать, Линде не в казино просился кутить, а покидался на вернейшую из всех верных смерть. Да и как представишь себе – на краю света даже без врача, жуть берет, не дай-то бог. Ему в походе и Шарлота сгодится, за экипажем присмотреть не сложнее, чем в пробирках мочу месить. А только Эрнст ему напоследок сказал: желает на вольном воздухе, надоело ему в железной банке болтаться и спиться в ней к чертям. Но капитан-то знал, дело не в лодке, она Линде как дом родной, дело в англичанишке, привязался к нему Эрнст, как нитка к иголке. Вот же человек какой вредный, словно магнит: может, и враг, а люди к нему тянутся, хотя чуть что не так, в морду этот Смит очень даже запросто дать может. Великий Лео, однако, обоим остаться разрешил, и Смиту, и доктору. Поглумился, само собой, немного. Но и объяснил, раз уж ему поручено за пленного ответственность нести, пусть под его присмотром и пребывает, а доктор – вольному воля, заодно от алкоголизма вылечится.
Словом, увозил он с собой свою казарменную подругу, четверых строителей-ремонтников – их Бохман с легкой душой отпустил, ни к чему теперь, – да еще двух механиков базы и водителя-танкиста, вольнонаемных и ни за что не обязанных. Про себя, однако, подумал: крысы бестолковые. Бегут, а куда? Сгноят их на Восточном фронте, теперь, наверное, в рейхе каждый человек на счету. Прав, наверное, Тенсфельд, лучше уж красиво во льдах, в черное небо глядючи. Ему-то, Вернеру, что? Он потомственный служака, и море совсем другое дело, даже если сквозь стальные стены его не видишь совсем. Но оно-то, море, все равно рядом, открыл кингстоны – и с честью на дно. Красивей могилы все равно не сыскать.
Прощание скоро закончилось, экипаж его стоял тоскливый. Гиблое место, но человек и не к такому привыкает. А морские его волки к разным приключениям всегда готовы. Только база эта – отдельная история. Она сама по себе будто чудо, и быть на ней чудно. Чего здесь увидели, нигде и никогда больше увидеть им не придется, а внукам рассказать, если до тех времен доживут, так разве поверят? Сказка, страшная и красивая, несбыточная более в другом месте, для них заканчивалась. Начинался сложный боевой поход домой. Это обычно считается так, будто домой идти веселей, хотя зачастую и правда, но не всегда. Иногда возвращение – как потеря чего-то невероятно важного, что с собой не унесешь, но из сердца не выкинешь, и от этого больно. Хорошо еще, что редко так бывает. Почти и никогда.
Впереди были долгие маневры в пещере, ювелирная работа, помощник его Мельман уже заранее взмок от одних мыслей, что им предстоит. Теперь промер дна показал изменившийся после взрыва фарватер. Несколько глыб легли в неподходящем месте, обойти будет заковыристо, а в гроте и так не развернуться. Мельман хотел те глыбы раскромсать, саданув по ним легкой торпедой. Но вездесущий англичанин его обозвал последним дураком и запретил, а ведь права не имел. Нельзя ничего взрывать в пещере, пусть вспомнят, что однажды было да чем закончилось. Хотя Вернер бы и так не позволил. Вдруг откатной волной повредило бы лодку, и без того на живую нитку чиненную. Субмарина, бедная, ползла малым ходом, виляя, как ослепший краб. Слабый поворот в едва заметное касание, счастье, что рулевые его живы-здоровы, иначе совсем беда. Рулевые у него – еще поискать надо таких молодцов. Капитан им ничего сверх нужного сейчас не говорил, знал – нет хуже на свете, чем слово под руку. Но, как ни старались, что-то такое они задели. Заскрежетало неудобоваримо, однако разбираться было недосуг. Уже когда вышли в пролив, стало ясно, цапанули за скалы винтом. Не слишком большая беда, Вернер не счел нужным даже сообщать, помахал на прощание оставшимся на берегу поселенцам с мостика. Теперь всю дорогу, почитай, заносить будет, надо держать и корректировать курс, и легкий дифферент на бок выйдет, хорошо, если на целый, не латаный. Но главное, идет лодка, не тонет. Как-нибудь и дойдет.
На берегу залива, неподалеку от катерного сарая, собралась вся база 211. Точнее, то, что от нее осталось. Негусто, но и не пусто. Лео думал, выйдет куда хуже. И надеяться не смел. Не любили его здесь, никто, кроме его зверят. И сам он отчасти зверь, сродни им, разве что превращаться ни в кого не умеет. Да и за что его любить было, и не нужно, чтобы любили. Далеко на этом чувстве не уедешь. Но что-то удержало ведь? Пусть не он, Лео Ховен, но удержало? А сам, зачем сам-то остался? Еще и сейчас не поздно, лодка вот она, только-только выходит из залива, можно вернуть. И с ней вернуться всем. Если он прикажет, так и будет, пока он еще власть. Только никуда с базы он не поедет. Назло, а не поедет. Лучше уж сдохнуть. Что-то рушилось в нем, мало-помалу осыпались камни с великой башни его гордыни. И не в поражении нации и славы ее где-то на азиатской дикой земле было дело. Одну битву проиграем, другую выиграем. Встали после Версальского мира, поднимемся и теперь. Пока все же немцы в России, а не русские в Германии. От Волги, скажем, до Кенигсберга еще ого-го как далеко! Хотя и Кенигсберг эти темные славяне брали, и страшно сказать, однажды и Берлин. Только как же это? Сверхсекретное, сверхважное задание, специальный отдел «Аненэрбе» и рейхсфюрер – и вдруг забыли. Как же забыли, а золото, что похоронено в пещере? За золотом, наверное, придут обязательно, утешал сам себя Лео. Но уже знал, что не придут. Кому оно нужно теперь. Бред, в самом деле, о чем он вообще думал? Тайное убежище для фюрера и присных его. Уж если возьми и случись непоправимое, вся Европа встанет с ног на голову, про базу 211 забудут, как называется. Да и что Адольфу здесь делать? Альбатросов стрелять из-за ракетного частокола? Для фюрера без власти остаться – так легче жизни самой лишиться. Будет торговаться до последнего часа, а база эта – рядовая игрушка его неуемного величия. И он, Лео, тоже возгордился, и куда его честолюбие завело? Нет, не уедет он отсюда. Пусть все отныне пропадает в ледяном аду. Смысл его существования – стоять, на чем стоял, и так до конца, вера его никуда не ушла – в мистическое свое предназначение, в избранную миссию отважного Зигфрида, – и тем, кто остался, он тоже упасть не позволит, будут стоять рядом, пока не подохнут на посту. К тому же Сэм Керши, чертов лейтенант и коробочка с секретом, перед ним скиснуть совсем будет стыдно, невмоготу. Хорошо, что англичанин остался, это придаст Лео лишних сил, чтобы держаться до последнего, если сам не знаешь, зачем. Ужасно страшно, ничего страшнее нет, ни для какого человека, хуже смерти это, когда тебе говорят – жизнь твоя не имеет смысла. Значит, Лео этот смысл теперь придумает сам. И заставит всех поверить в него.