Катер стоял там же, где был оставлен. Качался на волне. Сэм поднял брезентовый верх, чтобы защитить пассажиров от ветра, запустил мотор и стал у руля. Марвитц свернулся обиженно калачиком на корме, все равно занял половину свободного места. Девушка примостилась рядом с Сэмом.
– Если вы не фашист, то почему сдались в плен? – с некоторым высокомерием поинтересовалась она.
– Я не сдавался. Меня подобрали в бессознательном состоянии, – скромно ответствовал ей Сэм, памятуя о том, что в русской армии сдача в плен считалась чуть ли не страшной государственной изменой.
– А почему потом не выкрали оружие и не пустили себе пулю в лоб? – высокомерия в голосе у девчушки прибавилось больше прежнего.
– Потому что верую в Бога и пуританин. А самоубийство – смертный грех, – коротко разъяснил ей собственную жизненную позицию Сэм.
– Бога нет, – безапелляционно заявила ему лейтенант Капитонова.
– Это как сказать. К тому же право на религиозные убеждения – один из основополагающих принципов свободного общества, разве нет?
– У нас все попы – на стройках социализма, – гордо заявила ему русская вредина.
– А у нас там, где им и надлежит быть – среди вверенной им паствы. Впрочем, многие не брезгуют и ручным трудом, – в свою очередь с долей надменного юмора ответил Сэм.
– Вы не настоящий пролетарий, раз ходите в церковь, – уже обиженно сообщила ему девушка. И взглянула косо, из-под нахмуренных бровей.
– Я вообще никакой не пролетарий. Я лакейский сын. А потом студент университета. А еще позже младший ассистент и очень неудачливый изобретатель.
– А-а! – протянула девчушка не то разочарованно, не то с осуждением. Но тут же чисто по-женски заинтересовалась: – И что вы изобрели?
Но Сэм не успел ответить на ее вопрос. Они как раз очутились посередине грота, и Сэм наводил носовой прожектор в поисках пристани. Однако то, что зрительно попадало в широкую световую полосу, насторожило его. Сэм заглушил мотор, медленно стал разворачивать прожектор в пространстве. Увиденное потрясло его, хотя мало ли выпало на его долю всяческих переживаний за последние несколько дней?
– Господи! Медведь, что это такое?.. Ах, да… Детка, посмотри, я вижу то, что вижу? – он достаточно фамильярно обратился к русской Матильде, но девушка тоже встревожилась и пропустила «детку» мимо ушей. Сэм пошарил рукой по дну катера. Кинул Марвитцу рюкзак: – Ну-ка, поскорее. Она не станет смотреть. Да и не до твоих штанов сейчас… Герхард, хватит дуться, лучше взгляни!
Марвитц, прыгнув в воду, обернулся, а уже секунды спустя, мокрый и фыркающий, спешно одевался на корме. Сэм тем временем отцепил брезент и, перегнувшись через борт, озирался по сторонам. Грот в окрестностях «драконьей норы» выглядел совсем не так, как обычно. Повсюду плавали многочисленные обломки и лохмотья, да еще раскрошенные каменные глыбы возле входа в пещеру, выброшенные давно, при первом взрыве, теперь громоздились друг на дружку, опаленные до радужных цветов. А уже на камнях Сэм ясно различил жалкий черный каркас растерзанных до невероятия мотосаней.
– Что, черт возьми, здесь произошло? – выкрикнул он в пустоту.
– Надо бы поближе подойти и поглядеть, – предложил с кормы Марвитц.
Сэм так и поступил. Малым ходом, отталкивая багром от днища катера металлические обломки и куски дерева, они подошли на расстояние десятка футов от жерла тоннеля.
– Смотрите, слева по борту. Будто бы футбольный мяч? Или каменный осколок? Нет, это вряд ли, раз на плаву. Ну-ка… – Сэм склонился к воде, чтобы подхватить рукой заинтересовавший его предмет.
– Не надо! Ох, не тронь! – предупредительно завопил во всю глотку Марвитц, уже все увидевший, и неподдельный ужас прозвучал в его крике.
Но Медведь не успел с предупреждением – Сэм подхватил из воды непонятный корявый шар. Тот повис в его пальцах на каких-то скользких, светлых нитях, крутнулся вокруг своей оси. Сэм, позабыв про авторитет и командные полномочия, выданные им самому себе, заорал, как в кошмарном сне, непроизвольным жестом отвращения швырнул круглый предмет обратно в воду. Теперь шар плавал обратной стороной вверх, и каждый из пассажиров катера мог увидеть воочию и признать в нем оторванную человеческую голову. С пустыми окровавленными глазницами, в багрово-черных ожогах, только светлые волосы непонятно как уцелели и сохранили свой цвет, отмывшись в прозрачной воде.
Они наскоро причалили, не подбирая ничего более из волн, в полном молчании, словно боялись вызвать опасных призраков. Дверь они, конечно, нашли открытой. И во второй бункер тоже. Вот откуда взялись мотосани!.. Сэм заговорил первым:
– Он привязал к шлюпке наш плот. А на плот взгромоздил санки. Но Бога ради, зачем? – спросил он у Марвитца, хотя не рассчитывал получить ответ.
– Давай лучше в жилой пещере посмотрим, что и как? – здраво предложил ему Медведь.
– А это ваш конструктор там… плавал? – шепотом спросила Тили.
– Он. Больше некому. Мы последние остались, – печально произнес Сэм. – Потом все же надо будет похоронить по-человечески. Хотя бы голову.
А в обитаемом бункере они нашли… Правда, особенно искать не пришлось. Бумажный, чуть тронутый желтизной лист из запасов Ховена лежал на самом видном месте – посреди общей комнаты на табурете, придавленный справочником по спецификации дизельных двигателей. Сэм рванул записку к себе. Если к кому и мог обращаться в последний раз Бохман, то только к своему изобретателю-компаньону. Немного сбивчивый текст, видно, мысли у Вилли путались, но суть произошедшего стала Сэму ясна.
«Дражайший мой Смит. Прошу прощения за панибратство, но я такой, ничего не поделаешь. Пишу это письмо, если вдруг вы вернетесь прежде меня. Так не ищите, иначе можете все испортить. Дожидайтесь в терпении и стройте планы на будущее. А мой собственный план прост. Как это раньше не пришло в мою голову? И даже в ваши гениальные мозги, мой лейтенант и командир! Все дело именно в скорости, это же ясно, как простейшие начала арифметики. Не вдвое быстрей, а на порядок, дабы преодолеть критическую точку! Вместо того чтобы с осторожностью ковылять по норе до заградительного барьера, долой страховку и самый полный вперед! Мотосани, если выжать до конца газ, смогут дать вполне приличное ускорение. И тогда, чтобы прорваться к загадке пещеры, потребуются жалкие секунды. Уж простите, любезный мой соперник и компаньон, дожидаться вас не буду. Оттого, что не хочу. Должны же какие-то лавры достаться и мне. Как первооткрывателю. Впрочем, вру. Мне чертовски стыдно, и лучше сказать об этом в письме, чем после лично признаваться, глядя вам в глаза. В чистые и безгрешные, как у христосика! К вам, Смит, не липнет грех, даже когда у вас вместо молитвенника в руке автомат. А я распустил нюни. И главное, по кому? По Великому Лео, по арлекину в мундире! Но я докажу вам, что я не баба. Что ничего не боюсь. Что смысл моей жизни в моих руках, и к нему я сейчас устремляюсь. Вы, дорогой мой британский обалдуй, готовьте встречу и не жалейте спирта. Конечно, если все же вернетесь раньше меня. А если нет, то и послания моего, само собой, не найдете.
P.S. Кстати, как вам русская обортняшка? Ничего себе? Ну, так себе и оставьте. Довольно уж вам жить монахом! Иначе, клянусь на Евангелии от Великого Вернера фон Брауна, отобью у вас девчонку! Пока-пока!!!»
– Вилли все же полез в тоннель. Сам. А меня не дождался, – сказал Сэм, обращаясь одновременно и к Медведю, и к русской Матильде. Они оба терпеливо слушали, стоя рядом чуть ли не на вытяжку, пока Сэм читал письмо. – Бедный. Бедный! Он понятия не имел, с чем имеет дело!
– Наш Вилли в одиночку полез в «драконью нору»? На санях? – переспросил с потешно обескураженным видом Марвитц. – Нельзя его было оставлять одного. Малый совсем ку-ку! Вот и докукукался. Дракон его и съел.
– Почти так, – согласился с ним Сэм.
Говорить что-либо еще он не видел смысла. Он так устал от потерь и несчастий, не с неба свалившихся, а сотворенных людьми, его окружавшими. И гибель Бохмана даже не вызвала особенно острой и болезненной тоски, потому что уже он пережил и Волка, и Эрнста, и малышку Гуди, и многих других, и, наверное, совсем разучился чувствовать горе. К реальности вернул его звонкий, почти детский голос.