Обыкновенное было утро, но почему-то Шадиман заметался по опочивальне и тут же почти упал на мутаки. Он ждал, когда влетевший, как стрела, чубукчи обретет дар речи. Но чубукчи замер с выпученными глазами и открытым ртом, тщетно пытаясь разомкнуть челюсти.
Наконец Шадиману надоело созерцать истукана.
- Начнешь разговор или прикажешь шашкой выбить из твоего фаянсового горла нужную речь?
- Го...го...с...по... све...е...тлы... кня...я...я..,
- Даю тебе минуту на поимку сбежавшего голоса, - Шадиман зачем-то перевернул песочные часы: "Странный песок! На глаза рыб похож". - Молчишь? Шадиман схватился за шашку.
- Го...го...лос... ту...у...т ни...ни... при...и...чем, - выдавил чубукчи; и вдруг, словно из горла каменного аиста, вырвался фонтан если не воды, то слов. Захлебываясь, задыхаясь, давясь собственным языком, он визгливо выкрикнул: - Все, все завалено! Хода нет!
- Какого хода? Да начнешь ты разговор?! - и Шадиман хватил чубукчи по спине ножнами.
- Под...зе...ем...ны...ый... хо...о...д у Га...а...а...нджи...ин...ски...их во...о...о...рот...
Шадиман изумленно взирал на чубукчи. "Змеиный" князь и представить не мог, что подземный ход, прорытый марабдинцами и так тщательно охраняемый стражей, разрушен "барсами" Ростомом и Арчилом-"верный глаз" еще до переселения Саакадзе в замок Бенари.
Этот подземный ход имел исключительное военное значение, ибо соединял через Волчью лощину и непроходимый Телетский лес подступы к Тбилиси и Марабде. И вот рухнула надежда на спасительный выход из безнадежного положения. И, точно не в силах осознать случившееся, Шадиман воскликнул:
- Повтори, безмозглый чурбан, что завалено?!
- Под...земный ход! - вновь обретя дар речи, завопил чубукчи. - Там даже палке не пролезть! Пробовали копать. Три аршина откопали, дальше нельзя. Где стены? Где потолок? Камни, железо, балки - все в одну кучу смешалось... - Чубукчи вдруг осекся: уж не лишился ли князь ума? Глаза восторженно блестят и словно кому-то он посылает воздушный поцелуй!
"Да будет свидетелем мне резвый сатана! - мысленно воскликнул Шадиман. - Я восхищен! Неповторимый ход в игре "сто забот".
- Смешалось? - неожиданно ударил Шадиман рукой по столику, сбивая вазу с фруктами. "Странные плоды! На тюрбаны ханов похожи". - Глупый козел! Смешали балки, железо, камни ловкие саакадзевцы, а тупые шадимановцы день и ночь перед кучей... копьями сверкали.
Сам удивляясь своей прыткости, Шадиман, не соблюдая правил царского замка, ворвался к Хосро:
- Царевич! Надо менять ход. Саакадзе снял с доски всех коней! Игра пока за ним!
И Хосро, предчувствуя необычайное, также без всяких правил, опустился на тахту. Беспокойный взгляд его соскальзывал с хрустального кальяна на шахматную доску, раскрытую перед ним и полную тайн, потом на возбужденного Шадимана. Только что Гассан рассказал ему сон, будто Хосро хотел вскочить на коня белоснежной масти. Конь фыркнул и сбросил его прямо в дорожную пыль. Но с неба слетел Габриэл, держа под уздцы золотистого жеребца. "Не подвергай себя опасности, - поучительно сказал ангел. - О Хосро-мирза! Зачем тебе траурная лошадь, когда твой удел скакать на царском коне? О Хосро-мирза, выбирай дорогу, не взрыхленную шайтаном, а застеленную бархатом. О Хосро..."
- Мирза, - живо подхватил Шадиман, - нам предстоит испытание, если... если не найдем выхода.
Нельзя сказать, чтобы завязавшаяся беседа была веселой, но казалось конца ей не будет. Оба собеседника не знали, как закончить разговор и как разойтись или как остаться.
Выручил Иса-хан. Он вошел, давясь от смеха: "О, он узнает остроумие Непобедимого! Это веселые шайтаны "барсы", ибо только они способны заставить княжеских дружинников охранять котел с пилавом для жен одряхлевшего дэви. Аллах видит, хищникам сейчас незачем тревожиться: помощь турок подоспеет как раз вовремя..."
Давно Метехи не переживал такого волнения. Даже царь Симон вышел из блаженного состояния и без устали гонял в покои Шадимана молодых князей.
Два дня совещались ханы и князья. Андукапар злобствовал, грозно сдвигал брови, похожие на колючие щеточки, доказывал, предупреждал: "С Саакадзе нельзя медлить!.."
Зураб почти не говорил, напряженно обдумывал что-то: "Неужели он не всему выучился у Саакадзе?", потом ворвался в разговор, как волк в овчарню.
- Ты, князь, подобен дятлу - только долбить умеешь! А почему сам не действовал? Почему сам медлил? Знаю почему! Все мы немало лишились дружинников, а ты хоть одним пожертвовал?
Ссору никто не поддержал, но и не пресек.
Назревало что-то решительное, тревога до предела натянула тетиву.
Как-то само собой вышло, что Иса-хан, обогнав собеседников, первый пришел к самому острому выводу: он заявил, что время бесед закончилось, пусть завтра каждый советник предложит твердое решение.
Ночь не всегда должна служить усладе, иногда она способствует углублению в мудрость. Лучше всех это знал Зураб, ибо вот уже третью ночь он предается раздумью. Будто все взвешено, все предрешено. Снова раскрыта шахматная доска. Игра продолжается! Власть над горцами - меньшего он не желает!.. Большего добьется! Если выйдет задуманное, то, может быть, уже случившееся - к лучшему!
Едва собрались советники, разговор их словно заскользил по острию бритвы. Выслушав предложение Андукапара: "Немедля послать гонцов обходной дорогой в Кахети, самим же в замках Верхней, Средней и Нижней Картли собрать дружины, а из деревень отозвать праздных сарбазов и, объединив силы, врасплох напасть на Саакадзе", - Иса-хан насмешливо бросил:
- Да сохранит тебя Мохаммет! Чем прогневил ты ночь, снисходительно укрывающую под своей шалью и злодеяния и милосердие? Почему не подсказала тебе новую мысль, сотканную из солнечных лучей и лунных сияний? Или ты неучтиво заснул у сосуда, не утолив жажды трепещущей розы? Или уподобился петуху, горланящему над воркующими голубками, когда учтивость требует притвориться уснувшим?
- Твои слова, о Иса-хан, восхитили мое сердце, ибо жемчуг остроумия сверкает в них. Но не удостоишь ли ты наш слух беседой об удаче твоей ночи?
- Удостою, о Хосро-мирза, ибо сладка беседа с умеющим схватывать на лету даже то, что тобою не высказано. Довольная моей учтивой бодростью, ночь подсказала мне выравнивать коня с днем, предначертанным небом, а не обгонять ветер. Да не будет сказано, что я уподобился петуху. Сулейман свидетель, я счел полезнее, убавив спесь, не искушать больше нашими набегами Моурав-бека. Еще опаснее выводить из Кахети хорошо сохранившееся войско, ибо Теймураз, когда на нем горят шарвари, спешит усладить ночь приятными на слух и ядовитыми на вкус шаири... вдобавок приправленными яростью схваченных за горло горцев и ревом войск трехликих князей.
- О Иса-хан, твое определение подобно янтарю в руке слагателя песен! Я лицезрел, как один князь трепетал перед "барсом" Носте, пел хвалу "льву Ирана" и осушал рог за здоровье "кабана" Кахети.
Чтобы скрыть тревогу, Зураб, опираясь на парчовый подлокотник, преувеличенно заносчиво вскрикнул:
- Кого, благородный Иса-хан, и ты, Хосро-мирза, подозреваете? Клянусь, что не устрашусь даже гурийского владетеля! Обнажу меч и против дракона!
- Ты, князь Зураб, можешь без риска прибавить к сонму воображаемых противников и владетеля Самегрело, ибо он тоже тут ни при чем.
- Но, благородный мирза, - поспешил Шадиман повернуть разговор на интересующую его тему, - выходит, мы заперты в Тбилиси?
- О князь из князей! О болеющий за царство Шадиман! Зачем осквернять свой слух уродливой правдой? Не разумнее ли притвориться, что нам так удобнее? Ведь тот, кто заперт, свободен от того, кто запер. И неужели я забыл сказать, что ночь дала последний совет? А вновь назойливо щекотать истину, все равно что облизывать уже вылизанное блюдо. Да будет известно: как бы вам, князья, ни не терпелось погладить против шерсти "барса", я без повеления шах-ин-шаха не направлю против турок огонь мушкетов.
- Не замахнусь и я саблей, ибо шах-ин-шах с трудом сговорился с султаном. А час войны с криволунным Стамбулом еще не наступил. И разве не всем известно, чем угощает ослушников ниспосланный нам аллахом шах Аббас? И не опрометчиво ли полководцам возвратиться в Исфахан без войска?